Все книги издательства «НОВАЯ МЫСЛЬ» в электронном формате на сайте www.litres.ru/novaya-mysl
Электронные книги издательства «Новая мысль» в FB2, LIT, DOC, EPUB, TXT, Java, HTML, RB, RTF, LRF и других форматах для телефона, планшета, компьютера или ридера.

ИЗДАТЕЛЬСТВО “НОВАЯ МЫСЛЬ”

 

Главная страница

Книги почтой

Православные выставки

Контакты

Поиск

ПЕРЕЖИВШИЕ СМЕРТЬ

ГЛАВА 3 

СВИДЕТЕЛЬСТВА ЯВЛЕНИЙ ДУШ УМЕРШИХ ЛЮДЕЙ

ОПРОВЕРЖЕНИЕ ВОЗРАЖЕНИЙ ПРОТИВ ФАКТОВ ЯВЛЕНИЯ УМЕРШИХ 

Так как чистый дух по самой своей природе и по своим законам существенно отличен от природы и законов мира земного, и так как отшедшие души суть существа чисто духовные, то понятно, что и как вообще жизнь и деятельность этих существ, так и в частности их явления в мире земном должны представлять много непонятного и необъяснимого по законам этого мира. Отсюда люди, которые признают для разума непреложным законом такое положение, что будто возможным и действительным может быть и должно быть признаваемо только то и настолько, что и насколько может быть понято и объяснено по законам этого мира, отвергают возможность и действительность этих явлений.

1. Указание на необъяснимость этих явлений по законам земного мира и составляет главное возражение против возможности и действительности первых.

Если вникнуть в дело повнимательней, то это возражение оказывается в высшей степени несостоятельным, в высшей степени ложным и даже положительно нелепым. Во-первых, в этом возражении высказывается совершенное непонимание законов здравой исторической критики. Действительность известных фактов и способ и законы их совершения совсем не одно и то же, а две совершенно разные вещи. Для того, чтобы известные явления были признаны несомненно, совершенно нет еще необходимости понимать уже и самый способ и законы их совершения. Для этого совершенно достаточно уже уметь достаточные доказательства именно их действительности; способ совершения их при этом может быть и не понят, это, кажется, слишком ясно. Совершенно возможная и самая обыкновенная вещь — иметь несомненные доказательства в пользу действительного существования известных предметов и в то же время совершенно не понимать, как, от каких причин и по каким законам существуют эти предметы. Большинство людей, напр., и по настоящее время не имеет понятия о том, что такое небесные тела, солнце, месяц, звезды, об их действительном виде и устройстве, об их законах; однако же существование небесных тел для всех очевидно, потому что они подлежат непосредственному наблюдению каждого. Можно даже в области предметов, самых близких к нам, указать много таких вещей, действительность которых не подлежит никакому сомнению, но образа и законов существования которых мы не понимаем. Во всяком случае, отвергать действительность фактов на том одном основании, что для нас непонятны законы их совершения, совершенно нельзя, совершенно незаконно. Первое необходимое и достаточное условие для того, чтобы мы могли и должны были признать действительным известный факт, это — или наше собственное непосредственное наблюдение его, или же верно переданное нам непосредственное наблюдение его другими людьми. Если это условие выполнено, если известный предмет или подлежит нашему собственному наблюдению, или мы имеем несомненные свидетельства о непосредственном наблюдении его другими, в таком случае мы не только имеем полнейшее право, но и необходимо должны, обязаны признать этот предмет несомненно действительным, независимо от того, понимаем ли мы при этом законы существования этого предмета, или не понимаем их; по крайней мере непонимание этих законов совершенно не должно быть препятствием для этого признания. Таким образом, и для того, чтобы мы имели право и обязаны были признать действительными передаваемые нам Св. Писаниями и церковию явления духов, необходимо и достаточно уже того одного, чтобы были несомненно верны свидетельства об этих явлениях. Если эти свидетельства несомненно верны, то мы уже по этому одному необходимо должны признать и эти явления несомненно действительными, хотя бы мы и не понимали образа и законов их совершения. Непонимание этих явлений не должно быть препятствием для этого признания. И, следовательно, отвергать действительность этих явлений на основании одной их непонятности, одной необъяснимости их по каким-нибудь законам, значит отвергать их действительность без всяких удовлетворительных оснований. И значит, возражение против их действительности, основываемое исключительно на одной их непонятности, не есть собственное возражение, потому что всякое заслуживающее внимания возражение против этой действительности должно состоять в указании какого-нибудь действительного препятствия к признанию ее, а это возражение указывает на то, что вовсе и не составляет такого препятствия. А что свидетельства об этой действительности несомненно истинны, это выше всякого сомнения; но разбираемое возражение вовсе и не касается этих свидетельств, а потому, для опровержения его, нет и надобности доказывать их истинность; оно вполне опровергается и независимо от их истинности.

Далее, указанное возражение основывают на той, действительно, несомненной истине, что все действительно существующее необходимо должно быть согласно с законами бытия, и что, следовательно, только то может быть признано возможным и действительным, что согласно с этими законами; но основывают совершенно незаконно. Если судить и с точки зрения этой истины, то опять-таки это возражение оказывается совершенно несостоятельным и даже положительно нелепым. Истина эта не только не заключает в себе никакого основания и оправдания для этого возражения, а напротив, служит опровержением его. Все действительно существующее подчиняется одним и тем же законам; а все существующее в этом отношении разделяется на несколько отдельных областей, из которых в каждой, кроме законов общих всем им, есть много законов, свойственные только исключительно ей одной и совершенно чуждых всем другим. Есть мир физический и мир нравственный. Есть законы общие этим обоим мирам; таков, напр., закон причинности, тот закон, что каждое явление необходимо имеет свою причину. Но в то же время есть много таких законов, которые свойственны только какому-нибудь одному из этих миров и совершенно несвойственны другому. Так, напр., духовному миру свойственны: закон свободы, законы мышления, но эти законы совершенно несвойственны чисто физическим явлениям; с другой стороны, и эти последние явления, в свою очередь, имеют, очевидно, много таких законов, которым вовсе не подчиняется свободная деятельность духа; таковы, напр., чисто механические и химические законы. Каждый из этих миров, в свою очередь, разделяется на несколько отдельных областей, которые опять, при законах общих всем им, имеют и каждая свои особые законы, принадлежащие только ей одной и совершенно не принадлежащие всем другим. Есть законы, которые свойственны мысли, но которые совершенно чужды чувству; есть законы, которым подчиняется чувство, но которым не подчинятся мысль. Есть законы, которым подчиняется органическая жизнь, напр., растительная, и которым вовсе не подчиняются чисто механические явления. Есть законы, по которым живет растение и которым вовсе не подчиняется камень. Значит, все существует по законам, но не все существует по одним и тем же законам. Следовательно, та истина, что все действительно существующее необходимо подчиняется законам бытия, — необходимо должна иметь такое ограничение, что всякий действительно существующий предмет подчиняется не всем существующим законам бытия и не каким бы то ни было из них, а только некоторым и известным определенным законам, именно тем только законам, которым подчиняется та область бытия, та область предметов, к которым он сам принадлежит. Растение, напр., подчиняется не всем существующим законам и никаким-нибудь, а именно законам растительной жизни. Камень в своем падении подчиняется законам именно механического движения, а не каким-нибудь другим законам, напр., химическим или физиологическим. И, следовательно, если судить о возможности и действительности на основании согласия с законами, то для того, чтобы известные предметы мы могли и должны были признать возможными и действительными, нужно, чтобы эти предметы были согласны не со всеми вообще законами, это вовсе не нужно и это совершенно невозможно, и не с какими-нибудь, а именно только с теми законами, какие свойственны той области бытия, к какой принадлежат эти предметы по своей природе. Так, напр., при таком основании, в области растительной жизни может и должно быть признаваемо возможным и действительным все то, и только то, что согласно и законами именно растительной жизни, а не с какими-нибудь другими законами, не с законами напр., одних чисто механических и математических отношений вещей, или с законами духовной жизни. Для того, чтобы мы имели право признать возможными и действительными в этой области известные явления, нет никакой надобности в том, чтобы эти явления подчинялись законам жизни чисто духовной, и несогласие их с этими законами, конечно, не дает никакого права отвергать их возможность и действительность в области растительной жизни. Из того, что камень не подчиняется законам растительной жизни, не следует, что он не существует и невозможен. Из того, что жизнь нравственная не подчиняется законам математическим, не следует, что она невозможна и не существует. Всякие величины нужно измерять только однородными, а не разнородными с ними единицами или мерами. Тяжести нужно измерять пудами, фунтами и проч., а не аршинами,  и пространства нужно измерять верстами и аршинами, а не фунтами и пудами. Так точно и о действительности и возможности известных предметов нужно судить по тем законам, которые свойственны именно этим предметам, а не по таким законам, которые совершенно чужды им, которые принадлежат каким-нибудь другим, совершенно разнородным с ними явлениям.

По-видимому, все это такая простая и ясная истина, что даже странно и говорить о ней; а между тем, может быть, по тому самому, что она слишком проста и ясна, как часто она не понимается и нарушается на самом деле! Вот иные вообразят себе, что возможно и действительно только то, что подчиняется одним законам материального мира, что все, чего нельзя объяснить по одним этим законам, невозможно и не существует, и потому отвергают существование духа, так как он непонятен и необъясним по одним материальным законам. Поступать таким образом не значит ли то же самое, что мерить тяжести аршинами, или отвергнуть существование камней на том основании, что они не подчиняются законам растительной жизни? Совершенно то же самое. Дух по самой своей природе существенно отличается от материи; следовательно, судить о возможности и действительности духовного нужно по законам, свойственным духу, а не по совершенно чуждым ему законам чисто материальным. Если законно отвергать бытие духа на том одном основании, что его существование и деятельность необъяснимы по одним законам материальных явлений, то с совершенно одинаковым правом нужно уже отвергнуть возможность и действительность всего существующего; потому что так же точно, как дух не согласуется с законами материального мира, так же точно и всякий другой предмет не согласуется с законами каких-нибудь других предметов, камень, напр., не согласуется с законами растений и пр. Существа чисто духовные, отшедшие души, конечно, тоже подчиняются известного рода законам; но так как они по самой свой природе, как чисто духовной, существенно отличаются от предметов мира земного, то они необходимо и существенно отличаются от этих предметов и по своим законам. Есть законы общие этим существам со всеми этими предметами, таков, напр., хоть опять закон причинности. Но в то же время по самому существу дела необходимо должно быть много таких законов, которые были бы свойственны этим предметам, но совершенно несвойственны этим существам, равно как и таких, которые принадлежали бы исключительно только этим существам и совершенно чужды были этим предметам. Так, действительно, и есть на самом деле, и потому эти существа в своей природе, в своей жизни и деятельности и в своих явлениях необходимо должны представлять много такого, чего нельзя объяснить по одним законам земного мира, так же точно, как и всякие другие предметы непременно представляют что-нибудь такое, чего нельзя объяснить по законам каких-нибудь других предметов. Следовательно, если принять основанием для признания возможности и действительности явлений согласие их с законами бытия, то мерой для определения возможного и действительного в области существ чисто духовных и их явлений и действий должно быть не согласие их с чуждыми этой области законами мира земного, а согласие их с законами, свойственными именно этой области. Признавать здесь мерою согласие с одними законами земного мира так же незаконно, как вообще незаконно судить о предметах по совершенно чуждым им законам, как незаконно мерить пространства мерами тяжести. И отвергать возможность и действительность явлений и действий духов на том одном основании, что они необъяснимы по законам земного мира, так же совершенно незаконно, как незаконно было бы отвергать возможность и действительность всяких других предметов на том основании, что они представляют много необъяснимого по законам каких-нибудь других предметов, как незаконно, напр., было бы отвергать возможность и действительность явлений физиологических на том основании, что они необъяснимы по одним законам чисто механических явлений. Таким образом, разбираемое возражение против действительности явлений духов в той самой истине, на которой оно основывает себя, т. е. в той истине, что все возможное и действительно существующее необходимо должно быть согласно с законами бытия, на самом деле имеет для себя не основание, а опровержение. Потому что, как видели мы, эта истина может и должна быть признана истиною не иначе, как с тем ограничением, что каждый действительный предмет необходимо должен быть согласен не со всякими законами, а только с законами той одной области предметов, к которой он сам принадлежит по своей природе. А в таком виде этою истиною, как мы видели, вполне опровергается это возражение.

Итак, первое и главное возражение против возможности и действительности представляемых нам Св. Писанием и церковью фактов явления духов совершенно несостоятельно. Неудобопонятность этих явлений вовсе не служит и не может служить основанием для отвержения их возможности и действительности. Так же точно не служит и не может служить основанием для этого и несогласие этих явлений с законами мира земного. Можно сказать, что эта непонятность и это несогласие составляют главное из всего того, на чем основывают отвержение действительности этих явлений; в них уже заключается если не основание, так по крайней мере побуждение и для всех других возражение против этой действительности.

2. Из других возражений более известные следующие: во-первых, говорят передаваемые нам св. писанием и церковию явления духов были не более, как чисто субъективным действием собственного воображения тех людей, которые будто бы видели эти явления. На чем основано это мнение? В самых известиях об этих явлениях не заключается для него никаких оснований, потому что в них ясно и определенно говориться, что это были действительные явления духовных существ, а не что-нибудь только мнимое, воображаемое. При том самый характер этих явлений не допускает мысли об их призрачности. Они имеют такую ясность и определенность, представляют такие подробности и обстоятельства, которые возможно только в действительных происшествиях и совершенно невозможны при одних призрачных видениях. Возьмем, напр., хоть явление ангелов Аврааму; находясь совершенно в здравом, трезвом состоянии духа, свободном от всякой болезненной возбужденности воображения, он принимает ангелов в виде странников, угощает их, ведет с ними разговор, все это продолжается довольно долгое время и имеет ясность и определенность, свойственные только действительности; и как в продолжение всего этого,  так и после Аврааму никогда и в голову не приходило, что бы все это было только действием его собственного воображения. Допустить, чтобы подобные явления могли быть действием одного воображения, по крайней мере со стороны совершенно здравых людей, совершенно нельзя. Очевидно, это мнение имеет своим главным основанием тот уже опровергнутый нами взгляд, что будто эти явления невозможны. Оно есть только необходимое логическое следствие этого взгляда. Если бы эти явления, как действительные явления духов, были бы невозможны, в таком случае, конечно, оставалось бы смотреть на них не иначе, как на субъективные произведения человеческого воображения. И люди, разделяющие этот взгляд, поневоле уже должны смотреть на них не иначе, как так. Отвергнув возможность и действительность этих явлений, как действительных явлений духовных существ, нужно же дать и какой-нибудь положительный взгляд на них; а при таком отвержении, взгляд на них возможен не иной, как только тот, что они субъективные произведения человеческой фантазии. А так как это отвержение совершенно безосновательно, совершенно неверно, как мы уже видели, то, значит, этот взгляд остается без всякого основания, потому что другого основания, кроме этого взгляда, для него нет. Так как эти явления совершенно возможны, и так как мы имеем несомненные исторические свидетельства о том, что они были действительно, то, очевидно, при этом нет никакого права, никаких оснований признавать их одними субъективными произведениями человеческого духа.

3. Говорят, наконец, в опровержение защищаемой нами истины так: известно, что существует бесчисленное множество таких рассказов о явлениях духов, равно как и о других чудесных происшествиях, относительно которых уже с несомненностью доказано, что они суть чистой выдумки, порожденные народным невежеством, суеверием и предрассудками; это дает основание думать, что к этой же категории рассказов относятся и те рассказы о явлениях духов, которые передаются Св. Писанием и церковью. Умозаключение совершенно произвольное. Что существует бесчисленное множество рассказов о явлениях духов вымышленных, ложных, это совершенная правда. Но этот факт сам по себе дает ли какое-нибудь право признавать вымышленными и рассказы, сообщаемые нам Св. Писанием и церковью? Конечно, не дает никакого права. Из того, что об известного рода предметах Могут быть и есть рассказы ложные, вовсе нельзя заключать, чтобы и все вообще сведения об этих предметах были ложны. Это, кажется, слишком ясно для того, чтобы нужно было даже доказывать это. Едва ли найдутся такие предметы в целом мире, о которых бы когда-нибудь и где-нибудь не существовало каких-нибудь ложных понятий, вымысла, лжи; значит, если судить по той логике, по которой делается указанное умозаключение, то нужно бы отвергнуть верность всяких сведений и о всех предметах.

Что касается того вопроса, что были за тела, в которых являлись отшедшие души, были ли это действительные тела, или только призрачные, мнимые, то, как уже сказали мы, мы не имеем достаточных оснований для окончательного решения этого вопроса. Но неудоборешимость этого вопроса, очевидно, вовсе не дает никакого основания сомневаться в самой действительности явлений этих существ так же точно, как вообще непонятность образа совершения факта не дает никакого права отвергать самую его действительность. Этот вопрос касается не действительности этих явлений, а только способа их совершения, следовательно, и неудоборазрешимость его ничего не говорит против их действительности.

Итак, действительность передаваемых нам Св. Писанием и церковью фактов явлений отшедших душ так же несомненна, как несомненно истинны сами сообщающие их источники. И, следовательно, в одних уже этих фактах мы имеем неопровержимое доказательство действительного бытия мира духовного и полнейшее опровержение так распространенного в настоящее время отрицания этого бытия (см. кн.: «О явлении духов». «Тайны загробного мира». А. Калмета, пер. с нем., 1877).

(Г. Дьяченко «Из области таинственного»)

 

 

 

НЕОСПОРИМЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА НЕОБЪЯСНИМЫХ ЯВЛЕНИЙ

 

Во время первой империалистической войны профессор физики Н., материалист, жил летом в украинской деревне. Вечером, когда он вышел на крыльцо, хозяйка хаты подошла к воротам, чтобы впустить корову. Вдруг она точно остолбенела, всплеснула руками, воскликнула «Петро!» и упала в обморок. Позже она рассказала профессору, что увидела своего сына, бывшего на войне, улыбающегося и радостного. В этот день он был убит.

Явления призраков в момент смерти — общеизвестный и несомненный факт. Рише в своей книге приводит множество примеров этого рода. Упомяну только немногие из них:

1. Полковник Н. спал в своей комнате в Лондоне. На рассвете он внезапно проснулся и увидел Пооля, своего товарища по армии, в костюме хаки, каске, с густой черной бородой, которую он не носил, когда его знал Н.

Н. знал, что Пооль был в Трансваале, на фронте. Видение было так отчетливо, что Н. почти принял его за реальность, он видел лицо, живые глаза, костюм хаки, каску. Н. сел на кровати, смотрел на Пооля и говорил с ним. Пооль сказал: «Я убит сквозным ранением в грудь» и, говоря это, медленно поднял руку к груди. «Генерал приказал мне идти».

«Н. рассказывал об этом явлении некоторым товарищам и на другой день узнал, что Пооль был убит в сражении. Он носил форму цвета хаки и бороду, был убит сквозным ранением в грудь.

2. Панччи, живший в Пизе, ночью увидел своего отца бледным и умирающим со словами: «Поцелуй меня в последний раз, ибо я ухожу навсегда», и почувствовал холодное прикосновение его губ к своим губам. Хотя не было никакого основания думать о несчастии, он отправился во Флоренцию и там узнал, что его отец умер в прошедшую ночь, в тот час, когда явился ему призрак.

Прибавлю к этому подобный случай в моей семье. Моя сестра умерла во флигеле дома, в котором жил старший брат. Он вздремнул, сидя на диване, и в час ночи проснулся, явно почувствовав какое-то дуновение возле своего лица и поцелуй на щеке. В этот момент умерла сестра.

3. Д-р Мари де Тиле, жившая в Лозанне, в 6 часов утра услышала стук в дверь. Вошел кто-то в черном платье, окутанный, точно вуалью, белой прозрачной тканью. Кошка, бывшая в комнате, выгнула спину, ее шерсть поднялась, она страшно ворчала и дрожала. Через некоторое время мадам де Тиле узнала, что одна из ее лучших подруг, о которой она, однако, не думала в момент появления призрака, умерла от острого перитонита в Индии.

Вот еще пример такого рода. Мисс К. ласкала кошечку, лежавшую у нее на коленях. Вдруг кошечка поднялась в ужасе, выгнула спину и, подняв дыбом шерсть, стала судорожно дышать. Тогда мисс К. увидела, что в кресле близ нее сидит старая мегера с бледным лицом и пристально смотрит на нее. Кошка, точно обезумевшая, бросилась шумным прыжком в дверь. Мисс К. в страхе закричала о помощи. Вошла ее мать, и призрак исчез. Мисс. К. видела его минут пять. Как ей говорили, в этой комнате повесилась старая женщина.

Рише приводит много ярких примеров коллективного видения призраков. Вот только один из них.

Мадам Телешова в 1896 год находилась в своей гостиной в Петербурге со двоими пятью детьми и собакой Мусташ. Вдруг собака громко залаяла, и все присутствующие увидели маленького мальчика лет шести, в рубашке, в котором они узнали Андрея, сына своего молочника, о котором они знали, что он был болен. Призрак появился из печи, прошел над головами присутствовавших и исчез через открытое окно. Это длилось секунд пять. Мусташ не переставал лаять и бегать за движущимся призраком. В этот момент маленький Андрей умер.

Вот как высказывается Рише о явлениях призраков: нельзя думать, что эти образы, эти шумы, эти призраки, которых видят несколько человек, не представляют собой объективную реальность (механически объективную). И тем не менее мы не можем доказать это абсолютно и бесспорно.

Как и в отношении всех знаний, основанных на наблюдениях. Если бы нельзя было объяснить явления материализованных фактов иначе, как только коллективными галлюцинациями, то вследствие странности этих феноменов следовало бы говорить об их нереальности. Но опытные данные материализации весьма убедительны. Призраков можно наблюдать. Это наблюдение не может быть точно таким, как в экспериментальных методах, ибо в распоряжении наблюдающих не может быть ни фотографических пластинок, ни микрофона, ни весов, ни гальванометра. Единственным доказательством действительной материализации, имеющей механическую и световую реальность, может быть одновременное восприятие такого феномена несколькими лицами и притом совершенно одинаковое. Если двое нормальных, разумных людей точно описывают одно и то же видение, одновременно восклицают, сообщают друг другу свои впечатления еще в присутствии фантома, то было бы абсурдно думать о совершенно безусловной идентичной галлюцинации у обоих.

Несколько отличаются от явлений призраков, но очень близки к ним призывы живых умершими, являющимися в виде призраков только тем, кого они призывают к себе, но никем другим не видимыми. Такого рода призывы воспринимаются в иных случаях как голоса, без явлений призраков. Факты такого рода чрезвычайно многочисленны и несомненно достоверны.

Вот несколько ярких примеров.

1. Случай, сообщенный Боццано, относится к ребенку 2 лет и 7 месяцев по имени Рей. Только что умер его восьмимесячный брат. Он неоднократно является маленькому Рею, который видит его сидящим на стуле и зовущим его. «Мама, говорит он, маленький братец зовет Рея Он хочет, чтобы Рей был с ним». В другой раз он сказал «Не плачь, мама, маленький братец улыбается. Рей пойдет к нему» Рей, не по возрасту умный ребенок, умер через два месяца и 7 дней после своего брата. Этот случай тем более удивителен, что в таком раннем возрасте дети не понимают, что такое смерть.

2. Луиза С. 45 лет умерла от чревосечения Во время болезни она постоянно просила, чтобы после ее выздоровления к ней в деревню привезли ее трехлетнюю племянницу Лили, которую она очень любила. Маленькая Лили, очень умная, вполне здоровая, через месяц после смерти своей тети нередко внезапно прерывала свои игры, подходила к окну и пристально смотрела куда-то. Мать спрашивала, на что она смотрит. «Тетя Луиза протягивает ко мне руки и зовет меня». Испуганная мать старалась развлечь ее, но ребенок, не обращая на нее внимания, притащил к окну стул и несколько минут не отрывал глаз от тети, зовущей ее. Свою сестренку она спрашивала: «Как ты не видишь Тата? («Тата» было уменьшительным именем их тети). Но та ничего не видела. Через несколько месяцев это прекратилось. 20 мая маленькая Лили заболела и, лежа в кроватке, смотрела на потолок и говорила, что видит свою тетю, окруженную маленькими ангелами. «Как это прекрасно, мама», говорила она. День ото дня ей становилось все хуже и хуже, но она постоянно повторяла «Вот моя тетя. Она пришла за мной и протягивает мне руки». А своей плачущей матери она сказала: «Не плачь, мама, это прекрасно, ангелы вокруг меня». Она умерла 3 июля 1896 года, через четыре месяца после Луизы.

3. За три месяца до смерти митрополита московского Филарета ему явился во сне покойный отец и сказал «Помни девятнадцатое число». Митрополит умер 19 ноября.

4. Миссис Моррисон в Индии, лежа в постели, вдруг услышала голос: «Когда настанет тьма, придет смерть». Моррисон в страхе села на постели. Тот же голос медленно повторил те же слова. Через два дня ее дочурка тяжело заболела. В течение недели не было ни облачка на небе, но на восьмой день внезапно разразилась ужасная буря. За несколько минут до одиннадцати часов в доме стало совсем темно. Маленькая дочка умерла в тринадцать часов.

К призракам умерших людей близко стоят явления так называемой экстериоризации живых людей. Их много можно найти в житиях святых. В католической агиологии известен случай Альфонса Лигуори, который 17 сентября 1774 года стал неподвижным и немым в своей келье. Он не принимал никакой пищи и ни с кем не говорил. Потом 22 сентября утром он очнулся и рассказал, что он был при папе, который только что умер. В эту самую ночь с 21 на 22 сентября папа Климент XIV умер, и при нем находился Альфонс Лигуори.

Мы можем привести случай экстериоризации Оптинского старца Амвросия, нашего современника (умер в 1891 году). Крестьянка Авдотья, больная ногами, пошла пешком в Оптину Пустынь, ожидая исцеления от старца Амвросия. Не дойдя 7 верст до монастыря, она сбилась с дороги, заблудилась и в слезах упала на сваленное дерево. Вскоре к ней подошел старичок в подряснике и скуфье, опросил, о чем она плачет, и указал клюкой ей дорогу в монастырь. Прейдя в скит в котором жил Амвросий, она села в толпе женщин, ожидающих приема у старца. Через несколько минут на крыльцо вышел келейник Амвросия и громко сказал: «Где тут Авдотья из Воронежа?». Авдотья была так поражена, что откликнулась только на второй зов келейника. Минут через 15 она вышла вся в слезах от старца, в котором сразу узнала старичка, указавшего ей дорогу в лесу.

Амвросий по своей болезненности выходил из келий только летом и часто засыпал,» постоянно лежа на диванчике. Ни в скиту, ни в монастыре не было никого, похожего на него. А наружность его была очень примечательна, и Авдотья не могла ошибиться. Экстериоризация человеческого духа нередко наблюдается в гипнотическом сне.

Д-р Пьер Жане, находясь в Гавре, усыпил Леони Б. и внушил ей отправиться (в гипнотическом сне) в Париж, в его квартиру. Заснув, Леони вдруг заволновалась и воскликнула: «Горит, горит!». Пьер Жане стал ее успокаивать. Она проснулась, потом заснула опять и проснулась со словами: «Жане, я уверяю вас, что там горит». И действительно, в тот день, когда это происходило, пожар уничтожил в Париже лабораторию д-ра Жане. Вспомним, как Василий Блаженный на пиру у Ивана Грозного трижды выливал на пол наливаемый ему кубок вина и на окрик рассерженного царя ответил: «Это я тушу пожар в Новгороде». В это время действительно бушевал страшный пожар в Новгороде:!

Что же невероятного в том, что просветленный дух святых в полной мере и всегда обладает теми трансцендентальными способностями, которые у обыкновенных людей проявляются только в состоянии сомнамбулизма? Чрезвычайно важные выводы можем мы сделать из этих таинственных и совершенно необъяснимых фактов. Они не только необъяснимы при нынешнем состоянии науки, но вряд ли когда-нибудь будут объяснены психофизиологическими методами. Ибо, конечно, эти явления совершенно особого порядка, коренным образом отличающиеся от тех, которые доступны научному изучению. Это не явления психофизиологического порядка, а действия духа, временно или окончательно отделившегося от тела. Экстериоризация духа живых при нормальном их состоянии (старец Амвросий) или гипнозе (Леони Б.), конечно, отличаются от явлений умерших в виде материализованных призраков или таинственных голосов, предвещающих смерть или несчастье. Но при всем их различии эти необъяснимые явления свидетельствуют о том, что связь духа с телом не безусловна и дух может иметь существование отдельно от тела.

Явления умерших служат, вместе с тем, очень важным, даже неоспоримым доказательством существования духа. Что дух может иметь существование отдельно от души и тела, доказывается также передачей по наследству духовных свойств родителей детям. Я говорю о наследственности именно духовных свойств, а не душевных, как обыкновенно говорят, потому что наследуются только основные черты характера, их нравственное направление, склонность к добру или злу, высшие способности ума, чувства и воли, но никогда не наследуются воспоминания о жизни родителей, их чувственные или органические восприятия, их частные мысли и чувства. Это свидетельствует о разделении духа от души и тела. Факты наследственности духа известны и несомненны. В двадцатых годах прошлого столетия в Америке жила молодая женщина, чрезвычайно развращенная. Приговоренная уже в ранней молодости к повешению, она избегла наказания — вышла замуж и имела много детей. Через 60 лет число ее потомков по прямой линии достигло восьмидесяти. Из них 20 подвергались карам закона за преступления, а остальные 60 состояли из пьяниц, помешанных, идиотов, нищих.

Во французском, известном в истории семействе Лемуанье уже в конце XVII века заметили наследственную передачу самых благородных свойств. Это одно из тех семейств, в которых рождаются, кажется, только для справедливости и милосердия, в которых добродетель передается с кровью, поддерживается советами и возбуждается великими примерами (Флешье).

История древних римских императорских родов, испанских и французских королевских родов представляет много общеизвестных ярких примеров нравственного и умственного вырождения.

(Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) «Дух, душа и тело»)

 

 

 

НЕСКОЛЬКО РАССКАЗОВ О ЯВЛЕНИЯХ ДУШ УМЕРШИХ ОБЫКНОВЕННЫХ ЛЮДЕЙ

Какие еще нужны доказательства бессмертия? Но чтобы ра­зительнее подействовать на сердца обуявшие неверием, Бог посылает иногда людей с того света возвестить живущим здесь о загробной их судьбе.

1. «В ночь с 28 на 29 сентября снилось мне, — передает граф М.В. Толстой, — будто стою я у себя в зале и слышу — из гостиной раздаются голоса детей. Смотрю, проходят мимо меня в залу разные дети и между ними Володя, наш недавно умерший сын. Я с радостью кинулся к нему, он улыбается мне своей прежней ангельской улыбкой. Я протянул к нему руки: Володя, это ты? Он кинулся мне на шею и крепко, крепко обнял меня.

— Где ты, моя радость, ты у Бога? — Нет, я еще не у Бога, я скоро буду у Бога. — Хорошо ли тебе? — Хорошо, лучше, чем у вас. А у вас я часто бываю, все около вас. Я все почти один, только Мария Магдалина со мною бывает. Иногда мне делается скучно. — Когда тебе скучно? — Особенно когда плачут обо мне. А меня утешает, когда обо мне молятся, когда дают бедным за меня. Я все молюсь, молюсь за мамашу, за вас, за братьев, за Пашу (сестру), за всех, кто меня любит. Милую мою мамашу обнимите за меня, вот так, крепко. — Ты с ней повидался бы, моя радость. — И повидаюсь, непременно повидаюсь. — Когда же? — Когда плакать перестанет.

Тут послышался голос моей жены из коридора, я обернулся к ней, потом взглянул назад — его уже нет.

Я проснулся с усиленным биением сердца, в таком волнении, что не мог удержаться от громких рыданий, которыми разбудил жену свою. В ту же минуту я набросал на бумагу виденное во сне слово в слово так, как было (М. Погодин «Простая речь о мудреных вещах»).

2. В «Могилевских Епархиальных Ведомостях» помещен следующий случай из жизни митрополита Платона. «В моей жизни, — говорит преосвященный, — есть один случай, при котором я видел тень другого человека, да притом так живо и отчетливо, как вас вижу теперь, обращаясь к своим слушателям. Это было в 30-х годах, когда я состоял инспектором С.-Петербургской Духовной Академии. У нас был в числе других студентов Иван Крылов, из орловской семинарии, известный мне, когда я был там наставником. Учился он недурно, был хорошего поведения, благообразного вида. Раз он приходит ко мне и просит, чтобы я позволил ему отправиться в больницу. Я думаю себе: верно, он истощал, пусть там покормят его получше, и он поправится. А может быть, и курсовое сочинение там напишет. Проходит несколько времени, я о нем ничего не слышу, доктор ничего не говорит. Но вот, однажды, лежу я на диване и читаю книгу, смотрю — стоит Крылов и прямо смотрит на меня. Лицо его вижу так ясно, вот как вас, но тело его было как бы в тумане или облаке. Я взглянул на него. Он... Меня передернуло. Призрак точно понесся к окну и скрылся. Я еще раздумывал, что бы это значило, — слышу стук в мою дверь, входит больничный сторож и говорит мне: «Студент Крылов Богу душу отдал».

— Давно ли? — спросил я в изумлении.

— Да вот минут пять, я только собрался к вам.

«Вот извольте разгадать эту тайну», — сказал архипастырь, обращаясь ко всем присутствовавшим при рассказе. Все молчали. «Все это, — заключил владыка, — несомненно доказывает нам какую-то таинственную связь между нами и душами умерших» (Могилев. Епарх. Вед., 1883 г.).

3. Лорд Томас Эрскин рассказывает о следующем видении.

Когда я был молодым человеком, мне случилось на.» некоторое время отлучиться из Шотландии. В день моего возвращения в Эдинбург, утром, спускаясь из книжного магазина, я встретил старого дворецкого нашего семейства. Я нашел в его наружности сильную перемену: он был бледен, худ и мрачен.

— А, старина, ты зачем сюда?

— Чтобы встретить вашу милость, — отвечал он, — и просить вашего заступничества перед милордом: наш управляющий обсчитал меня при последнем расчете.

Пораженный его видом и тоном, я велел ему следовать за собою в магазин книгопродавца, куда и вошел обратно; но когда я обернулся, чтобы заговорить со стариком, его уже не было. Я вспомнил дом и квартиру, где он жил, и потому отправился к нему. Но каково же было мое удивление, когда я вошел в квартиру его и увидел жену его в трауре. «Муж мой умер, — говорила она, — уже несколько месяцев тому назад. Перед смертью он сказал мне, что наш управитель обсчитал его, но вы, верно, поможете сыскать следуемые деньги». Я обещал это сделать и скорее, по моему настоянию, недоплаченная сумма была вручена вдове (Спорн. обл. между двумя мирами, Р. Д. Оуэн).

4. В конце прошлого столетия помещик З., человек еще не старый, обремененный многочисленным семейством и имевший при этом довольно ограниченное состояние, служил для семьи своей единственной опорой.                                     

Но вот, однажды, З. серьезно заболел и, видимо, начал приближаться к смерти, врачи отказались лечить. Убитая горем жена оплакивала больного мужа, как умершего, представляя себе безвыходное положение с кучею малолетних детей. Видя все это, безнадежный больной начал мысленно просить Бога продлить ему жизнь, пока он пристроит своих старших сыновей и, таким образов оставит на их попечение свою семью. После этой молитвы он уснул и проспал довольно долго. Проснувшись, немедленно зовет к себе жену и радостно сообщает ей, что видел во сне архипастыря белгородского Иосифа Горленко, которого помнил еще в живых. Архипастырь в сонном видении сказал ему, что по Милосердию Божию, ради невинных малюток, дается ему еще двадцать лет жизни. Но через 20 лет, ровно в этот день, Господь призовет его к себе.

Рассказав свое сновидение, больной попросил жену все это со слов его записать в молитвенник, что и было исполнено, и безнадежный дотоле больной З. начал, к удивлению семьи и лечивших его врачей, быстро поправляться и вскоре совсем выздоровел.

Ровно через 20 лет, в назначенный день, З. почил вечным сном на руках своих сыновей и дочерей, уже пристроенных и обеспеченных, с благодарной молитвой на устах.

Молитвенник его с записью доселе хранится у его потомков, как фамильная редкость («Душеполезн. чтен.», 1868 г., ч. 1-3).

5. «В одном приходе, по случаю смерти священника, место было занято другим. Вновь поступивший на место умершего через несколько дней помер, вместо его поступил другой, но и сей тоже через несколько дней помер. Таким образом, приход в самое короткое время лишился трех священников.

Два эти события устранили кандидатов священства, почему означенный приход оставался немалое время вакантным. Духовное начальство само назначило кандидата на это место. Поступивший священник, войдя в первый раз во храм и затем в алтарь, увидел здесь, в стороне от св. престола, незнакомого священника в полном священническом облачении, но скованного по рукам и ногам тяжелыми железными цепями. Новый служитель алтаря не потерял присутствия духа: он начал обычное священнодействие с проскомидии, а по прочтении 3-го и 6-го часов совершил и всю Божественную литургию, нисколько не стесняясь присутствием постороннего, загадочного лица, которое, по окончании службы, стало невидимо. Теперь новый пастор понял, что виденный им скованный священник есть обитатель загробного мира. Не понимал он только причины его явления, но это скоро объяснилось. Скованный священник, в продолжение всей службы, не вымолвил ни слова и только время от времени приподнимал скованные цепями руки и указывал ими на одно место помоста в алтаре. То же самое повторилось и в следующую службу, во время которой, при входе в алтарь, священник обратил особое внимание на то место, на которое, как и прежде, указывало привидение. Всматриваясь пристально в ту сторону, священник заметил лежавший там на полу у стены ветхий небольшой мешок. Он поднял этот мешок, развязал его и нашел в нем немалое число записок с именами умерших и живых лиц, какие обыкновенно подают служащему священнику для поминовения на проскомидии об упокоении душ, отошедших в вечность, и о здравии и спасении живых.

Теперь священник понял, что записки эти при жизни стоявшего тут окованного собрата его, бывшего прежде настоятелем этой же церкви, вероятно, остались непрочтенными им во время совершавшихся им Божественных литургий. Посему, начавши службу, он начал поминать на проскомидии имена живых и умерших, означенных в записках найденного им мешка, и лишь только он кончил чтение их, как тяжелые железные цепи, коими окован был загробный узник, в одно мгновение с шумом спали с рук и ног его и рухнули оземь; а сам он, сделавшись свободным от уз, подошел к служащему священнику и, не говоря ни, слова, поклонился ему в ноги до лица земли. Затем, вдруг, ни его, ни железных оков не стало видно. После сего существо загробное не являлось уже более во время божественных служб (Странник, 1867 г., март, стр. 125).

6. Дочь сенатора Резанова, Анна Дмитриевна, вскоре после смерти своей матери, увидела ее во сне; умершая сказала ей: «Долго ли тебе, друг мой, плакать обо мне? Утешься: 15 апреля мы соединимся навсегда». Анна Дмитриевна рассказала этот сон своим родным и друзьям, а они уверили ее, что этот сон — пустая греза, и в июле она вышла замуж. Но наступило 15 апреля 1822 г., день, когда у нее благополучно родилась дочь. Помня слово матери, А. Дм. накануне 15 апреля исповедалась и приобщилась, а 15 апреля благословила новорожденную дочь свою и сказала: «Не мне тебя воспитывать», и вечером того же дня скончалась («Душеп. чт.», 1862 г., апр. кн., 463–468).

7. В первых числах сентября 1848 г. отец протоиерей Е-в увидел во сне знакомого ему умершего священника Посельского, который сказал ему: «Напиши твоей знакомой, графине Анне Алексеевне Орловой-Чесменской, чтобы она приготовилась к смерти». Но протоиерей не поверил сну и не написал графине. Спустя неделю опять приснился ему тот же священник и повторил ему то же самое. Но протоиерей и на этот раз не решился писать. Наконец, умерший еще раз приснился, сделал ему выговор за неисполнение и прибавил: если ты пропустишь хотя одну почту и не напишешь ей, то твое известие уже не застанет ее в живых, и Бог взыщет с тебя. Протоиерей проснулся, подумал, опять заснул, и вот — новый сон: он — как будто на кладбище, в том краю, где жила графиня, а графиня в толпе народа просит у какого-то старичка денег; но тот отказал, а протоиерей дал ей столько денег, сколько было нужно, и после того увидел на том же кладбище небольшую комнату графини. Пробудившись от сна, он сразу же написал графине письмо и советовал ей каждый час быть готовою к смерти. Она показала это письмо своему духовнику и в тот же день исповедалась, а на другой день приобщилась Св. Тайн и вскоре после приобщения в тот же день внезапно скончалась, 6 октября 1848 г. («Душеп. чт.», 1862 г., февр. кн., 242-245).

На этом месте нашего общего с читателем пути, полагаю, нелишне будет осмотреться и привести в ясность, чего до сих пор успели мы достигнуть. Читатель, может быть, допустит, что у нас, действительно, установлена теперь на достаточно твердых основаниях возможность появления в некоторых случаях (чрез посредство ли колокольчиков, или иным путем) разных шумов, которые мы можем логически приписать только сверхмировым или спиритуальным причинам; но чего же, спросит он, достигаем мы этим доказательством? Он вправе далее заметить, что доказательства загробной жизни должны бы, по существу дела, иметь характер торжественный и внушать благоговение, а не выражаться в таких пустяках и шалостях, как звон колокольчиков или удары в стену.

Можно бы ответить на это одним общим соображением. Между явлениями окружающей нас природы, как бы низко иные из них ни ставил человек, нет ничего мелкого и ничтожного в глазах Того,

Кто с высоты Своей державной мощи,

Как Бог всего, что только есть — живого

И не живого, смотрит равным оком

На все творенье... Падает ли с ветки

Подстреленная птица, — иль герой,

Сраженный в битве, испускает дух;

Один ли атом гибнет, или с ним

Кончается система; исчезает

С лица воды набухши пузырек,

Иль рушится внезапно в прах и пепел

Прекрасная планета... все равно!

 

Но, минуя эту великую истину, спрошу вас: есть ли что-нибудь торжественное или внушающее благоговение для обыкновенного ума, например, в падении яблока с дерева, его вскормившего? Ребенок видит падение и бьет в ладошки; простой крестьянин принимает его за признак, что плодовый сад начинает дозревать, но Ньютона оно наводит на след закона, управляющего движением планет и действующего в большей половине всех естественных явлений, какие встречаются в мире.

На вопрос, чего достигаем мы установлением таких фактов, отвечу замечанием Соути. Во второй книге «Жизнь Уэсли», говоря о подобных же беспокойствах в пасторском доме Самуэля Уэсли и о том, какую добрую цель можно предполагать в подобных явлениях, он очень основательно замечает: хорошо уже будет и то, если «констатированная истинность одной такой истории, как бы мелочна и бесцельна ни была сама история в других отношениях», заставит порой задуматься кого-нибудь из этих несчастных скептиков, не видящих ничего за узким кругом своего земного существования, и приведет его к вере в бессмертную жизнь.

Мы ступим ещё на шаг далее. Между миром, в котором мы теперь живем, и тем, в который переходим по смерти, нет верного, постоянного сообщения: только по временам, очень редко, обитатели одного мира замечают жителей другого. Мы представляемся бессмертным, вероятно, чем-нибудь вроде привидений, так же точно, как и они нам — в те минуты, когда посещают землю. Но если кто когда-нибудь истинно любил и допускает будущую жизнь, для того не может быть сомнения, что лучшие из существ, отошедших с земли и оставивших здесь своих друзей и родных, некоторое время еще ищут их близости и сочувствуют им. Мы видим множество примеров тому, даже на этих страницах, что часто они горячо желают убедить нас, убедить до полной несомненности, — в своем продолжающемся бытии, своем благополучии и в своей не умирающей любви. Примеры свидетельствуют, что они очень усиленно добиваются общения с нами, иногда по чувству любви, иногда и по другим побуждениям; но достигают до нас только с большим трудом. И эти трудности поставлены между нами и ими, конечно, не без мудрой цели: потому что, если бы духовные сношения были так же просты, как мирские связи, кто же согласился бы еще жить и томиться в этом смутном и трудном мире?                      

К ним приходит по временам желание посетить нас. Но, являясь из своего духовного мира, в своем духовном образе, незримом для наших глаз и безмолвном для нашего слуха, как обнаружить им перед нами свое присутствие? Как привлечь им на себя наше внимание?

Что делает путник, подходящий в глухую ночь к дверям запертого дома, если хочет проникнуть к живущим в нем, — хочет заявить им о своем присутствии? Не достигает ли он своей цели стуком или звоном.

Почему не допустить, что слова Писания читаются и на том свете, что они и там тоже находят себе применение? И почему бы бессмертная любовь, тоскующая по земному, не могла следовать этим словам Христа: «Ищите и найдете; стучите и отворится вам!»

Жители дома, в который просится путник, не видя никого во мраке, могут сначала его стук или звон оставлять без внимания, — и путник на тот раз, пожалуй, и отойдет, обманувшись в ожиданиях. Так это и могло быть в случаях, подобных рассказанному выше. Во многих, пожалуй, и во всех таких случаях, какой-нибудь дух искал, быть может, сообщения с землею (Роберт Дэль-Оуэн «Спорная область между двумя мирами», СПб. 1881 г., стр. 51–67).

8. В Данковском уезде, Рязанской губернии, проживала в собственном поместье помещица Муромцева, урожденная графиня Т-тая, живущая и по настоящее время в Данковском уезде. У графини было два родных брата, оба военные и оба участники славной Крымской кампании. На первых же порах военных действий в Севастополе один из братьев был или убит в начале кампании, или, заболев опасно, умер в госпитале; другой брат находился постоянно в Севастополе. Таинственное явление, о котором я хочу сказать, случилось в первый день Св. Пасхи и произошло при следующих обстоятельствах: г-жа Муромцева, возвратясь утром из церкви и чувствуя утомление, пожелала. отдохнуть. Едва она улеглась в постель, как услышала совершенно ясно и отчетливо чьи-то шаги, которые явно направлялись к ее кровати, закрытой пологом. Вот кто-то остановился и вдруг открыл полог; она взглянула и остолбенела от ужаса: перед нею стоял умерший брат, который сказал ей: «Христос воскресе, сестра, поздравляю тебя с праздником! Я пришел сказать тебе что наш брат сегодня убит в Севастополе!» Сказав эти слова, призрак такими же шагами вышел из спальни. Все это длилось несколько мгновений, и вот, когда призрак брата скрылся, графиня, дрожа всем телом, разразилась истерическим плачем. На крик и рыдания ее тотчас же явилась ее прислуга и приняла немедленно все меры, чтобы успокоить барыню. Придя в себя, графиня рассказала о случившемся с нею. История эта вскоре сделалась известна всему населению города Данкова и Данковского уезда и дошла до местных властей. Исправником тогда в Данковском уезде был полковник Никанор Петрович Белокопытов, ныне почтеннейший старец, проживавший в отставке в городе Боровске, Калужской губернии. Он и его жена неоднократно рассказывали это таинственное происшествие, случившееся почти на их глазах и замечательное тем, что, спустя несколько дней после описанного происшествия, графиня получила известие, что в ночь под Светлое Христово Воскресение, в то именно самое время, когда к ней являлся призрак, второй ее брат, действительно, был убит во время предпринятой тогда им, вместе с другими офицерами, вылазки против неприятеля (из «Петерб. листка», сн. «Ребус», 1884 г., № 25).

9. Один наш знакомый, человек с высшим образованием, заслуживающий полного доверия, А. Н. С-ин, рассказал нам следующий случай из своей жизни.

«Несколько лет тому назад, — говорил он, — полюбил я одну девушку, с которой имел намерение вступить в законный брак, и уже был назначен день нашей свадьбы. Но за несколько дней до брака невеста моя простудилась, получила скоротечную чахотку  и через три-четыре месяца умерла. Как ни велик был для меня удар, но время свое взяло — я забыл о невесте или, по крайней мере, не скорбел о ней уже так, как в первое время после ее смерти.

Случилось мне, однажды, по делам службы проезжать через один город нашей Я-ской губернии, где были у меня родные, у которых я и остановился на одни сутки. На ночь мне отвели отдельную комнату. При мне была собака, умная и преданная. Ночь была, как теперь помню, лунная, хоть читай. Только что я было начал засыпать, как слышу, моя собака начинает ворчать. Зная, что она никогда напрасно не ворчит, я подумал, что, вероятно, в комнате нечаянно заперли кошку или пробежала мышь. Я приподнялся с постели, но ничего не заметил, собака же сильнее и сильнее ворчала, видимо, чего-то пугалась; смотрю — а у ней шерсть дыбом стоит. Начал было успокаивать ее, но собака более и более пугалась. Вместе с собакою безотчетно я испугался чего-то, хотя от природы не был трусом, да так испугался, что на голове моей волосы дыбом стали. Замечательно, испуг мой усиливался по мере испуга моей собаки и дошел до такой степени, что кажется, еще одна минута, я, наверное, лишился, бы чувств. Но собака моя стала утихать, а вместе с нею и я стал успокаиваться и в то же время начал как бы ощущать чье-то присутствие и ожидать появления, сам не зная какого. Когда совершенно успокоился, вдруг ко мне подходит моя невеста и, целуя меня, говорит: «Здравствуй А. Н.! Ты не веришь, что за гробом есть жизнь, вот я явилась тебе, смотри на меня, видишь — я жива, даже целую тебя. Верь же, мой друг, что со смертью не прекращается жизнь человека». При этом она указала мне, что прочитать из Священного Писания о загробной жизни и из других разных духовных сочинений. Она сообщила мне еще нечто, о чем запретила рассказывать другим. Когда я встал на другой день, то увидел себя совершенно поседевшим за одну ночь, так что мои родные испугались, когда увидели меня за утренним чаем. Я должен при этом сознаться, — продолжал наш знакомый, — что до сего случая я ни во что не верил — ни в Бога, ни в бессмертие души, ни в загробную жизнь; несколько лет не ходил в церковь, оставаясь без исповеди и св. причастия, смеялся над всем священным; посты, праздники и священные обряды православной церкви для меня не существовали. Но теперь, по милости Божией, я сделался опять христианином, человеком верующим, и не знаю, как благодарить Господа, что он исторг меня из бездны пагубных заблуждений.

Мы прибавим от себя, что А. Н. С-ин в настоящее время, состоя мировым судьею в одном из уездных городов северо-западного края, до того набожен, что, кажется, не было случая, когда бы он пропустил службу Божию («Из загробн. мира», свящ. Д. Булгакова).

10. В 1871 году состоявший в певческом хоре А. Я., прожив не более 24 лет, рассказывает ярославский архиепископ Нил, умер от эпидемической холеры. Через десять дней после смерти, именно утром 16 июля, явился он мне во сне. На нем был знакомый мне сюртук, только удлиненный до пят. В момент явления я сидел у стола гостиной своей, а он вошел из залы довольно скорым шагом, как это и всегда бывало, показав знаки уважения ко мне, приблизился к столу и, не сказав ни слова, начал высыпать на стол из-под жилета медные деньги с малой примесью серебра.

С изумлением спросил я: «Что это значит?» Он отвечал: «На уплату долга»1.

Это меня очень поразило, и я неоднократно повторил: «Нет, нет, не нужны твои деньги, сам заплачу твой долг».

При сих словах Я. с осторожностью сказал мне: «Говорите потише, чтобы не слыхали другие». На выраженную же мою готовность уплатить за него долг, он не возражал, а деньги не замедлил сгрести рукою со стола. Но куда положил он их, не удалось мне заметить, а, кажется, тут же они исчезли.

Затем, встав со стула, я обратился к Я. с вопросом: «Где находишься ты, отшедши от нас?»

— Как бы в заключенном замке.

— Имеете ли вы какое-либо сближение с ангелами?

— Для ангелов мы чужды.

— А к Богу имеете ли какое отношение?

— Об этом после когда-нибудь скажу.

— Не в одном ли месте с тобою Миша?1

— Не в одном.

— Кто же с тобою?

— Всякий сброд.

— Имеете ли вы какое развлечение?

— Никакого. У нас даже звуки не слышатся никогда; ибо духи не говорят между собою.

— А пища какая-либо есть у духов?

— Ни-ни... Звуки эти произнесены были с явным неудовольствием и, конечно, по причине неуместности вопроса.

— Ты же как чувствуешь себя?

— Я тоскую.

— Чем же этому помочь?

— Молитесь за меня, вот доныне не совершаются обо мне заупокойные литургии.

При сих словах душа моя возмутилась, и я стал перед покойником извиняться, что не заказал сорокоуста, но что непременно это сделаю. Последние слова, видимо, успокоили собеседника.

Засим он просил благословения, чтобы идти в путь свой. При этом я спросил его: «Нужно ли испрашивать у кого-либо дозволения на отлучку?» Ответ заключался только в одном слове: да. И слово это было произнесено протяжно, уныло и как бы по принуждению.

Тут он вторично попросил благословения, и я благословил его. Вышел он от меня дверью, обращенной к Тутовой горе, на которой покоится прах его («Душеп. размышления 1880-1881 г.).

11. А вот случай, бывший недавно в Париже. Однажды утром к священнику явилась дама и просила его отправиться вместе с нею в приготовленной карете для напутствования святыми тайнами умирающего ее сына. Взяв запасные дары и все нужное для приобщения, священник, в сопровождении дамы, скоро прибыл в указанный дом. Но когда он поднимался в квартиру, дама незаметно скрылась. На звонок священника вышел молодой офицер, цветущего здоровья.

— Что вам угодно, батюшка? — спросил он вошедшего пастыря.

— Меня пригласила сюда какая-то дама к умирающему ее сыну, чтобы исповедать и приобщить его, — ответил священник.

— Тут явное недоразумение, — возразил офицер, — я один живу в этой квартире и не посылал за вами, я вполне здоров.

Собеседники между тем вошли в гостиную. Висевший над диваном большой портрет пожилой женщины невольно привлек внимание священника, и он сказал:

— Да вот эта самая дама была у меня, одна и указала мне вашу квартиру.

— Помилуйте, — ответил хозяин, — это портрет моей матери, умершей 20 лет тому назад.

Пораженный таким обстоятельством, офицер выразил желание исповедаться и приобщиться, и на другой день скончался от разрыва сердца («Из области таинственного» свящ. Д. Булгаковского, изд. 1895 г.).

12. Из воспоминаний В. И. Панаева. Осенью 1796 года тяжкая болезнь родителя вызвала отца моего в Туринск. Он поспешил к нему вместе со своею супругою, нежно им любимою, и почти со всеми детьми, и имел горестное утешение лично отдать отцу последний долг; но через несколько дней (26 октября) на возвратном пути из Сибири скончался от желчной горячки в Ирбите, где и погребен у соборной церкви.

Супружеский союз моих родителей был примерный; они жили, как говорится, душа в душу. Мать моя, и без того огорченная недавнею потерею, лишившись теперь неожиданно нежно любимого супруга, оставшись с восемью малолетними детьми, из которых старшему было 13 лет, а младшему один только год, впала с совершенное отчаяние, слегла в постель, не принимая никакой пищи, и только изредка просила пить. Жены ирбитских чиновников, видя ее в таком положении, учредили между собою дежурство и не оставляли ее ни днем, ни ночью. Так проходило уже 13 дней, как в последний из них, около полуночи, одна из дежурных барынь, сидевшая на постланной для нее на полу перине и вязавшая чулок (другая спала подле нее), приказала горничной запереть все двери, начиная с передней, и ложиться спать в комнате перед спальнею, прямо против незатворенных дверей, для того, чтобы, в случае надобности, можно было ее позвать скорее. Горничная исполнила приказание: затворила и защелкнула все двери, но только что, постлав на полу постель свою, хотела прикрыться одеялом, как звук отворившейся двери в третьей комнате остановил ее; опершись на локоть, она стала прислушиваться. Через несколько минут такой же звук раздался во второй комнате и при ночной тишине достиг до слуха барыни, сидевшей на полу в спальне; она оставила чулок и тоже стала внимательно прислушиваться. Наконец, щелкнула и последняя дверь, ведущая в комнату, где находилась горничная... И что же? Входит недавно умерший отец мой, медленно шаркая ногами, с поникшей головою и стонами, в том же жилете и туфлях, в которых скончался. Дежурная барыня, услышав знакомые ей шаги и стоны, потому что находилась при отце моем в последние два дня его болезни, поспешила, не подымаясь к пола, достать и задернуть откинутый для воздуха полог кровати моей матери, которая не спала и лежала лицом к двери, — но, объятая ужасом, не успела. Между тем, он вошел с теми же болезненными стонами, с тою же поникшею головою, бледный, как полотно, и, не обращая ни на кого внимания, сел на стул, стоявший подле двери, в ногах кровати. Мать моя, не заслоненная пологом, в ту же минуту его увидела, но от радости, забыв совершенно, что он скончался, воображая его только больным с живостью спросила: что тебе надобно, друг мой? и спустила уже ноги, чтобы идти к нему, как неожиданный ответ его: подай мне лучше нож — ответ, совершенно противный известному образу его мыслей, его высокому религиозному чувству, остановил ее и привел в смущение. Видение встало и, по-прежнему не взглянув ни на кого, медленными шагами удалилось тем же путем. Придя в себя от оцепенения, дежурившая барыня разбудила свою подругу, и вместе с нею и горничною пошли осматривать двери: все они оказались отворенными!

Событие непостижимое, необъяснимое, а для людей, сомневающихся во всем сверхъестественном, и невероятное; но ведь оно подтверждается свидетельством трех лиц! Если б видение представилось только одной матери моей, то, пожалуй, можно бы назвать его следствием расстроенного воображения женщины больной и огорченной, все помышления которой сосредоточены были на понесенной ею потере. Здесь, напротив были еще две сторонние женщины, не имевшие подобного настроения, находившиеся в двух  разных комнатах, но видевшие и слышавшие одно и то же. Смиримся пред явлениями духовного мира, пока  недоступными исследованиям ума человеческого и, по-видимому, совершенно противными законам природы, нам известным. А разве мы вполне их постигли? («Вестн. Европы» 1866 г., сент.).

13. Видение Софии Александровны Аксаковой. Нижеследующий рассказ относится ко времени первого замужества моей покойной жены (сообщает А. Аксаков) и был написан ею, по моей просьбе в 1872 г.; воспроизвожу его здесь дословно по ее рукописи. Когда в 1873 г., будучи в Берне, мы познакомились с проф. Перти, который, как известно, специально изучал подобные явления, он очень заинтересовался этим рассказом; получив его от жены в немецком переводе, он поместил его в «Psychische Studien» (1874 г., стр. 122-и 166) со своим примечанием, в котором поясняет, почему это видение не могло быть чисто субъективным; тут же помещено и мое, сколь мне кажется, довольно подходящее объяснение для таинственного «пергаментного свертка». Этот рассказ появился потом и на английском языке в журнале «Spiritualist» 1874 г., т. I, стр. 183, и книжке: «Spirits before our eyes», изданной в Лондоне, в 1879 г., Гаррисоном.

Это было в мае 1855 г. Мне было девятнадцать лет. Я не имела тогда никакого понятия о спиритизме, даже этого слова никогда не слыхала. Воспитанная в правилах греческой православной церкви, я не знала никаких предрассудков и никогда не была склонна к мистицизму или мечтательности. Мы жили тогда в городе Романове-Борисоглебске Ярославской губернии. Золовка моя, теперь вдова по второму браку, полковница Варвара Ивановна Тихонова, а в то время бывшая замужем за доктором А.Ф. Зенгиреевым, жила с мужем своим в городе Раненбурге Рязанской губернии, где он служил. По случаю весеннего половодья всякая корреспонденция была сильно затруднена, и мы долгое время не получали писем от золовки моей, что, однако ж, нимало не тревожило нас, так как было отнесено к вышеозначенной причине.

Вечером, с 12 на 13 мая, я помолилась Богу, простилась с девочкой своей (ей было тогда около полугода от роду, и кроватка ее стояла в моей комнате, в четырехаршинном расстоянии от моей кровати, так что я ночью могла видеть ее), легла в постель и стала читать какую-то книгу. Читая, я слышала, как стенные часы в зале пробили двенадцать часов. Я положила книгу на стоявший около меня ночной шкафик и, опершись на левый локоть, приподнялась несколько, чтоб потушить свечу. В эту минуту я ясно услыхала, как отворилась дверь из прихожей в залу и кто-то мужскими шагами взошел в нее; это было до такой степени ясно и отчетливо, что я пожалела, что успела погасить свечу, уверенная в том, что вошедший был не кто иной, как камердинер моего мужа, идущий, вероятно, доложить ему, что прислали за ним от какого-нибудь больного, как случалось весьма часто по занимаемой им тогда должности уездного врача; меня несколько удивило только то обстоятельство, что шел именно камердинер, а не моя горничная девушка, которой это было поручено в подобных случаях. Таким образом, облокотившись, слушала приближение шагов — не скорых, а медленных, к удивлению моему, — и когда они, наконец, уже были слышны в гостиной, находившейся рядом с моей спальней, с постоянно отворенными в нее на ночь дверями, и не останавливались, я окликнула: «Николай (имя камердинера), что нужно?» Ответа не последовало, а шаги продолжали приближаться и уже были совершенно близко от меня, вплоть за стеклянными ширмами, стоявшими за моей кроватью; тут уже, в каком-то странном смущении, я откинулась навзничь на подушки.

Перед моими глазами приходился стоявший в переднем углу комнаты образной киот с горящей перед ним лампадой всегда умышленно настолько ярко, чтобы света этого было достаточно для кормилицы, когда ей приходилось кормить и пеленать ребенка. Кормилица спала в моей же комнате за ширмами, к которым я лежала головой. При таком лампадном свете я могла ясно различить, когда входивший поравнялся с моей кроватью, по левую сторону от меня, что то был именно зять мой, А. Ф. Зенгиреев, но в совершенно необычайном для меня виде — в длинной, черной, как бы монашеской рясе, с длинными до плеч волосами и с большой окладистой бородой, каковых он никогда не носил, пока я знала его. Я хотела закрыть глаза, но уже не могла, чувствуя, что все тело мое совершенно оцепенело; я не властна была сделать ни малейшего движения, ни даже голосом позвать к себе на помощь; только слух, зрение и понимание всего, вокруг меня происходившего, сохранялись во мне вполне и сознательно, — до такой степени, что на другой день я дословно рассказывала, сколько именно раз кормилица вставала к ребенку, в какие часы, когда только кормила его, а когда и пеленала и проч. Такое состояние мое длилось от 12 часов до 3 часов ночи, и вот что произошло в это время.

Вошедший подошел вплотную к моей кровати, стал боком, повернувшись лицом ко мне, по левую мою сторону, и, положив свою левую руку, совершенно мертвенно-холодную, плашмя на мой рот, вслух сказал: «Целуй мою руку». Не будучи в состоянии ничем физически высвободиться из-под этого влияния, я мысленно, силою воли, противилась слышанному мною велению. Как бы провидя намерение мое, он крепче нажал лежавшую руку мне на губы, и громче и повелительнее повторил: «Целуй эту руку». И я, со своей стороны, опять мысленно еще сильнее воспротивилась повторенному приказу. Тогда, в третий раз, еще с большей силой, повторились то же движение и те же слова, и я почувствовала, что задыхаюсь от тяжести и холода налегавшей на меня руки; но поддаться велению все-таки не могла и не хотела. В это время кормилица в первый раз встала к ребенку, и я надеялась, что она почему-нибудь подойдет ко мне и увидит, что делается со мной; но ожидания мои не сбылись: она только слегка покачала девочку, не вынимая ее даже из кроватки, и почти тотчас же легла на свое место и заснула. Таким образом, не видя себе помощи и думая почему-то, что умираю — что то, что делается со мною, есть не что иное, как внезапная смерть, — я мысленно хотела прочесть молитву Господню «Отче наш». Только что мелькнула у меня эта мысль, как стоявший подле меня снял свою руку с моих губ и опять вслух сказал: «Ты не хочешь целовать мою руку, так вот что ожидает тебя»,— и с этими словами положил правой рукой своей на ночной шкафчик, совершенно подле меня, пергаментный сверток, величиною в обыкновенный лист писчей бумаги, свернутой в трубку; и когда он отнял руку свою от положенного свертка, я ясно слышала шелест развернувшегося наполовину толстого пергаментного листа, и левым глазом даже видела сбоку часть этого листа, который, таким образом, остался в полуразвернутом или, лучше сказать, в легко свернутом состоянии. Затем, положивший его отвернулся от меня, сделал несколько шагов вперед, стал перед киотом, заграждая собою от меня свет лампады, и громко и ясно стал произносить задуманную мною молитву, которую и прочел всю от начала до конца, кланяясь по временам медленным поясным поклоном, но не творя крестного знамения. Во время поклонов его лампада становилась мне видна каждый раз, а когда он выпрямился и стал неподвижно, как бы чего-то выжидая; мое же состояние ни в чем не изменилось, и когда я вторично пожелала прочесть молитву Богородице, то он тотчас так же внятно и громко стал читать и ее; то же самое повторилось и с третьей задуманной мною молитвой — «Да воскреснет Бог». Между этими двумя последними молитвами был большой промежуток времени, в который чтение останавливалось, покуда кормилица вставала на плач ребенка, кормила его, пеленала и вновь укладывала. Во все время чтения я ясно слышала каждый бой часов, не прерывавший этого чтения; слышала и каждое движение кормилицы и ребенка, которого страстно желала как-нибудь инстинктивно заставить поднести к себе, чтобы благословить его перед ожидаемой мною смертью и проститься с ним; другого никакого желания в мыслях не было, но и оно осталось неисполненным.

Пробило три часа; тут, не знаю почему, мне пришло на память, что еще не прошло шести недель со дня Светлой Пасхи и что во всех церквах еще поется пасхальный стих — «Христос воскресе!» И мне захотелось услыхать его... Как бы в ответ на это желание, вдруг понеслись откуда-то издалека божественные звуки знакомой великой песни, исполняемой многочисленным полным хором в недосягаемой высоте... Звуки слышались все ближе и ближе, все полнее, звучнее, и лились в такой непостижимой, никогда дотоле Мною не слыханной, неземной гармонии, что у меня замирал дух от восторга; боязнь смерти исчезла, и я была счастлива надеждой, что, вот, звуки эти захватят меня всю и унесут с собою в необозримое пространство... Во все время пения я ясно слышала и различала слова великого ирмоса, тщательно повторяемые за хором и стоявшим предо мною человеком. Вдруг внезапно вся комната залилась каким-то лучезарным светом, также еще мною невиданным, до того сильным, что в нем исчезло все — и огонь лампады, и стены комнаты, и самое видение... Свет этот сиял несколько секунд при звуках, достигших высшей, оглушительной, необычайной силы, потом он начал редеть, и я могла снова различить в нем стоявшую предо мною личность, но только не всю, а начиная с головы до пояса она как будто сливалась со светом и мало-помалу таяла в нем, по мере того, как угасал или тускнел и самый свет; сверток, лежавший все время около меня, также был захвачен этим светом и вместе с ним исчез. С меркнувшим светом удалялись и звуки, так же медленно и постепенно, как вначале приближались.

Я стала чувствовать, что начинаю терять сознание и приближаюсь к обмороку, который, действительно, и наступил, сопровождаемый сильнейшими корчами и судорогами всего тела, какие только когда-либо бывали со мной в жизни. Припадок этот своей силой разбудил всех окружавших меня и, несмотря на все принятые против него меры и оказанную мне помощь, длился до девяти часов утра; тут только удалось, наконец, привести меня в сознание и остановить конвульсии. Затем трое суток я лежала совершенно недвижима от крайней слабости и крайнего истощения вследствие сильного горлового кровотечения, сопровождавшего припадок. На другой день после этого странного события было получено известие о болезни Зенгиреева, а спустя две недели и о кончине его, последовавшей, как потом оказалось, в ночь на 13 мая, в пять часов утра.

Замечательно при этом еще следующее: когда золовка моя, недель шесть после смерти мужа, переехала со всей своей семьей жить к нам в Романов, то однажды, совершенно случайно, в разговоре с другим лицом, в моем присутствии, она упомянула о том интересном факте, что покойного Зенгиреева хоронили с длинными по плечи волосами и с большой окладистой бородой, успевшими отрасти во время его болезни; упомянула также и о странной фантазии распоряжавшихся погребением — чего она не была в силах делать сама, — не придумавших ничего приличнее, как положить покойного в гроб в длинном, черном суконном одеянии, вроде савана, нарочно заказанном ими для этого.

Характер покойного Зенгиреева был странный; он был очень скрытен, малообщителен; это был угрюмый меланхолик; иногда же, весьма редко, он оживлялся, был весел, развязен. В меланхолическом настроении своем он мог два, три, даже восемь, десять часов просидеть на одном месте, не двигаясь, не говоря даже ни единого слова, отказываясь от всякой пищи, покуда подобное состояние само собою, или по какому-нибудь случаю не прекращалось. Ума не особенно выдающегося, он был по убеждениям своим, быть может, в качестве врача, совершенный материалист; ни во что сверхчувственное — духов, привидения и тому подобное — он не верил; но образ жизни его был весьма правильный. Отношения мои к нему были довольно натянуты вследствие того, что я всегда заступалась за одного из его детей, маленького сына, которого он с самого его рождения совершенно беспричинно постоянно преследовал; я же при всяком случае его защищала; это его сильно сердило и восстанавливало против меня. Когда за полгода до смерти своей, он, вместе со всем семейством своим, гостил у нас в Романове, у меня вышло с ним, все по тому же поводу, сильное столкновение, и мы расстались весьма холодно: Эти обстоятельства не лишены, быть может, значения для понимания рассказанного мною необыкновенного явления (см. «Ребус», 1890 г., № 13).

14. Доказательство загробного существования. Накануне Рождества, 24 декабря 1890 года, в 6 часов пополудни, сообщает г-н Гладкевич, я с ныне уже покойной младшей сестрой и 10-летним братом возвратился переутомленным с похорон. Хоронили мы одну нашу хорошую знакомую, пожилую даму, которая, проболев весьма недолго, скончалась 22 декабря от так называемой «сахарной болезни». Спустя три часа после нашего прибытия с похорон и прихода моего родственника с женою, мы сели за ужин, во время которого мой отец, любивший иногда пошутить, спросил: «А что сделали бы вы, если бы вдруг между нами появилась умершая Елена Константиновна?» — «Ну, что ж, — ответил я, — пригласил бы сесть возле себя и расспросил, как она чувствует себя после смерти и как вообще в том мире живется»1. Сестра же моя, бывшая на похоронах и видевшая в гробу покойницу, которая своим ростом и видом произвела на нее неприятное впечатление, запротестовала и потребовала прекратить столь неприятный для всех разговор на ночь, что, конечно, и было исполнено. Ужин, к удовольствию всех присутствовавших, прошел в веселом и единодушном настроении. После ужина, около 11 часов, отец, мать, сестры и брат разошлись по комнатам, а я с родственником остался сидеть за столом, продолжая наш разговор, который, в конце концов, принял характер упрека по моему адресу за то, что я не приобрел ему билетов в оперу, где он рассчитывал, как любитель музыки, провести приятно праздничное время и послушать лучшие оперные силы. И действительно, на этот раз, из-за похорон, я не позаботился о билетах, а репертуар оперы был отборный и привлекательный. Чтобы исправить свою ошибку и удовлетворить желание родственника, я углубился в размышление, как бы завтра достать необходимое количество билетов на лучшие представления, зная хорошо, что касса будет открыта в то время, когда я буду занят. В момент моих соображений, как приобрести билеты, я вздрогнул от какого-то странного треска, послышавшегося мне не то по соседству в кухне, где находилась мать и прислуга, не то в гостиной, расположенной против нас, не то в моей комнате, где толпились мои три сестры, ведя какой-то оживленный разговор, — одним словом, я не мог определить, где и как произошел этот странный треск, который вывел меня из задумчивости и который был всеми услышан, но для каждого в различных местах, как объяснилось впоследствии. Мне показалось, что в кухне служанка ломает щепки. При этом я поднял голову и взглянул в открытые двери неосвещенной гостиной, где, к ужасу своему, увидел, как по краям скатерти круглого преддиванного столика извиваются красные языки огня, а секунду спустя, на этом же столе, среди увеличивавшихся огненных языков, я увидел живой бюст покойницы, лицо которой показалось мне все в поту и красное, глаза испуганно смотрели на меня, а волосы на лбу были в беспорядке, т. е. она мне представилась в таком виде, в каком я никогда ее не видел при жизни, несмотря на то, что бывали времена, когда я посещал ее дом довольно часто. Это зрелище, совсем неожиданное, поразило меня настолько, что я не мог промолвить ни одного слова в течение 10—15 секунд, и что странно — я не ощущал никакого испуга, а только удивлялся и соображал, думая, что это такое? Наконец, я повернулся к наклонившемуся над обеденным столом родственнику, который тоже о чем-то думал, и сказал ему: «Смотри, что это такое происходит над столом?» А так как я не пояснил, где и над каким столом «происходит», то он стал осматривать стол, за которым мы сидели, и повторять: «Ничего, ничего не вижу». Меня это возмутило, и я направил свой взгляд опять на видение, но... его уже не было, не было и огненных языков.

Понятно, я сейчас же рассказал о видении всем домашним, а спустя час или полтора лег спать. Вместо сна, который был для меня необходим, я почти всю ночь ломал себе голову — что бы это могло быть? Знаю отлично, что я не страдаю галлюцинациями, не позволил себе излишнего «возлияния Бахусу» за ужином, а в момент видения вовсе не думал о покойнице. Лишь только под утро я вспомнил, что однажды вечером я зашел к ней — как помнится мне, это было летом, — и она пригласила меня пить чай, за которым наедине беседовали о непонятных явлениях в мире и т. п., а после, когда разговор коснулся и загробного бытия человечества, она, недолго думая, протянула мне свою руку и сказала: «Я уже стара, а вы, хотя и молоды, но имеете слабое здоровье; кто из нас раньше умрет, тот постарается проявиться другому и этим доказать действительное существование загробной жизни, если оно только существует». В свою очередь, я пожал ей руку и обещался ей явиться с того мира, если умру раньше, чем она. Когда я все это вспомнил, меня затрясло, и я в течение нескольких дней ходил, как убитый: не знал, что думать, что делать и куда идти; хотя образ видения меня не преследовал, но мысль о загробном бытии, доказанном умершею, делала меня равнодушным ко всему окружающему. С тех пор я изменил образ жизни («Ребус» 1897 г., № 41).

15. Посмертное явление. Некто Б-ский, ныне отставной артиллерийский поручик, пользующийся в среде своих знакомых глубоким уважением, передал мне следующий случившийся с ним в конце сентября 1864 г., случай, который имел место в доме его дальних родственников, зажиточных помещиков тогдашнего времени, деревни Целесцев, Минской губ., Мозырского уезда. В сентябре 1864 г. он задумал совершить поездку из Житомира в Минскую губ. к своим весьма уважаемым родственникам, г-дам Л-ским, у которых шесть месяцев тому назад умерла от чахотки 18-летняя дочь Камилла, красивая и образованная особа, имевшая при жизни некоторое неравнодушие к г-ну С-цкому. Последний, зная отлично о ее неизлечимой болезни, игнорировал этим расположением и сознавал вполне, что в близком будущем она умрет.

Получив отпуск, г-н С-кий отправился в путь при самых благоприятных условиях осеннего времени: дороги сухие, ночи лунные и безоблачные, а лошади, что называется, орлы. Прибыл к месту, как он рассказывает, в очень хорошем расположении духа и был принят весьма радушно. Несмотря даже на поздний вечерний час, заставлявший пожелать друг другу покойной ночи, радушный хозяин и его уважаемое семейство и приехавшие родственники— доктор с женою,— расположились пить чай и беседовать о текущих житейских делах. Когда наговорились вдоволь и пожелали взаимно покойной ночи, все разошлись по своим спальням; мне же, за неимением свободной комнаты, приготовили постель на диване, в зале, где, конечно, я остался один и, пользуясь совершенной свободой, усталый после путешествия, снял мундир, достал из чемодана табак и стал крошить его чуть ли не на весь стол, с целью просушки. Занимаясь этим делом при зажженной свече, я вдруг услышал позади себя, около тропических цветов и возле рояля, шелест шелкового платья, что заставило меня выйти из некоторой задумчивости и обернуться. Но не успел я вполне обернуться и сообразить, отчего происходит в пустой комнате шелест как бы от шелкового платья, как вдруг вижу реальную женскую фигуру, одетую в черное длинное шелковое платье и красным бантиком на шее, которая не то идет, не то плывет по воздуху вдоль рояля, и, пройдя последний, исчезла в простенке между роялем и дверьми, ведущими в комнату приехавшего доктора и его жены. Покуда я всматривался в таинственную посетительницу и не мог еще разглядеть лица, во мне существовали бодрость и та воинственная храбрость, которой гордится каждый военный человек, а тем более офицер; но когда я увидал профиль лица посетительницы и узнал в нем умершую Камиллу, вся энергия и самообладание во мне исчезли: пошел мороз по всему телу, волосы приподнялись, и, схватив инстинктивно в одну руку мундир, я автоматически выбежал из комнаты в коридор. Сколько по счету дверей я пробежал — не помню; кажется, перед последними я остановился и вспомнил, что нахожусь в чужом доме, где было бы неприлично бегать с мундиром в руках. Наскоро надев впотьмах мундир, я кое-как отдышался, придал себе, как мне казалось, бодрый и геройский вид, взялся за ручку дверей и, отворив последние, без всякого разрешения вошел в комнату. Комната эта, которую я мало знал, оказалась детской, и, к моему большому счастью, в ней находились, кроме двух моих малолетних кузин, старуха-мать, жена и совершеннолетний, здоровый и рослый кузен Э., сын г-на Л-ского. Они еще не спали. Последнего я вызвал в коридор и заявил ему, что один в зале не буду ночевать, вследствие некоторого нездоровья. «Да, — сказал он с некоторым смущением, — видно по бледному твоему лицу, что ты нездоров и, кроме того, ты взволнован», причем он просил объяснить причину моего заметного волнения, и что именно случилось со мною, ударяя на «случилось». Не имея возможности дать себе отчет, было ли это, действительно, сверхъестественное, для меня непостижимое явление или просто-напросто последствия моего пути, которые неожиданно могли расстроить нервную систему, я его успокоил тем, что завтра объясню подробно, но под большим секретом. Г. Э., как и следовало ожидать, согласился провести ночь на кушетке в зале; не успел я вполне еще улечься и погасить свет, как он уже захрапел, что меня очень ободрило. Потушив свет, я улегся, как ни в чем не бывало, хотя мысль в незначительной степени работала над объяснением случившегося, и поневоле пришлось подыскивать мотивы такого небывалого в жизни со мною случая, который мог иметь место только у человека, страдающего галлюцинациями, или склонного к алкоголизму. Лежа и рассуждая подобным образом, наконец, я погрузился в приятное сонное оцепенение, которое продолжалось недолго, потому что мне пришлось обратить внимание на шум приближающегося на середину комнаты мягкого кресла, стоявшего перед тем где-то у моего изголовья, возле рояля или стены. Медленно направил я взор свой, не вставая с постели, по направлению к движущемуся самопроизвольно креслу и, к ужасу своему, увидел, как эта самая фигура, в черном платье с красным бантиком на шее, движет кресло по направлению ко мне; когда кресло уже стало как раз против меня, фигура кладет обе руки на спинку, а на руки склоняет голову и упорно смотрит на меня своими тусклыми глазами, при белом, как мрамор, лице, освещенном луной. Я был ни жив, ни мертв; тогдашнее состояние мое трудно объяснить словами: пробую мысленно молиться — путаюсь, хочу закричать — язык омертвел и челюсти застыли; холод, дрожь по всему телу и непреодолимый страх обуяли меня, чего никогда в жизни еще; не испытывал. Однако благодаря сильному своему темпераменту, мне удалось преодолеть себя и произнести испуганным гробовым голосом раза три имя спавшего племянника: «Эдвард?! Эдвард?!» Одновременно с пробуждением Эдварда, который вскочил на ноги, как ужаленный, вышел из спальни доктор со свечою в руках, и оба они стали спрашивать, что случилось со мной? Тогда я должен был объяснить им, в чем дело, и просить Эдварда немедленно переселить меня на остальную часть ночи в другую комнату. Выслушав мое заявление, доктор иронически улыбнулся и, повернувшись к своей комнате, сказал, что я галиматью несу, а Эдвард просил, ради всего, не рассказывать об этом домашним, особенно хранить в секрете перед матерью и бабушкой. Так как все это было и для меня весьма неприятным, то я дал кузену честное слово, что буду хранить в секрете, но по озабоченному и изменившемуся его лицу я подметил,, что и он хорошо знаком с явлением этого призрака. Недолго думая, мы оба переселились в столовую и улеглись на одном широком диване; несмотря на проведенные мною в дороге несколько бессонных ночей, я не мог уснуть до 5 или 6 часов утра. Проснулся я в 10 часов дня, и как раз в это время вошел ко мне с вычищенными сапогами старый лакей-поляк, который с некоторой ему присущей фамильярностью пристал с вопросом, почему я не спал в зале, а перешел с паничем вместе в столовую. Я не стал давать ему объяснений, но он не унимался и стал назойливо говорить, что он догадывается, в чем дело, и знает хорошо, что причиной всему этому покойная «паненка», которая часто является и которую не только «вы, панич, продолжал он, видели, но и мы все, точно так же пан и дети панские видели панну, то в зале, то на балконе, то в саду на террасе, и она нам ничуть не страшна» («Ребус» 1895 г., № 20).

16. Покойный лорд М. отправился в конце прошлого столетия в Шотландию, оставив жену свою совершенно здоровою в Лондоне. Ночью, в первый же день приезда в свое шотландское поместье, он был разбужен ярким светом, озарившим его спальню. Полог кровати раздвинулся, и лорд М. увидал призрак своей жены, стоявший у кровати. Он позвонил и спросил у вошедшего слуги: «Что ты видишь?» Испуганный лакей с ужасом воскликнул: «Это миледи». Леди М. скоропостижно умерла в ту же ночь в Лондоне. История эта наделала в то время много шуму. Георг III послал за лордом М. и, получив от него подтверждение этого происшествия, попросил его изложить письменно все обстоятельства этого дела, что и было исполнено, а слуга подписью своею удостоверил правильность описания.

Около года спустя после того пятилетняя младшая дочь лорда М. опрометью вбежала в детскую с криком: «Я видела маму! Она стояла наверху на лестнице и манила меня к себе». В ту же ночь дитя это, маленькая Арабелла М., заболела и умерла.

Я могу вполне ручаться за достоверность обоих этих случаев, ибо получил письменное изложение этих происшествий от одного из членов семейства лорда М. (Роберт Дель-Оуэн: «Замогильн. отголоски»).

Мы могли бы неопределенно увеличить число этих достоверных рассказов. Случаи сообщений на расстоянии в момент ли смерти, или при жизни и при нормальных условиях, подобные вышеприведенным, не настолько редки, - хотя, конечно, и не особенно часты - чтобы каждый из наших читателей не слыхал о них и даже лично не наблюдал чего-нибудь подобного, может быть, еще и не раз. С другой стороны, опыты, произведенные в области живого магнетизма, показывают точно также, что в известных психологических случаях экспериментатор может действовать на своего субъекта на расстоянии не только нескольких сажен, но нескольких верст и даже сотен верст смотря по чувствительности субъекта и его способности к ясновидению, а также, без сомнения, и по силе воли самого магнетизера.

Два мозга, вибрирующих однообразно, в один тон, на нескольких верстах взаимного расстояния, не могут разве приводиться в движение одною и тою же психической силой? Возбуждение известной части мозга не может разве, подобно тяготению, перенестись через эфир и передаться другому мозгу, вибрирующему на каком бы то ни было расстоянии, как звук, извлеченный в одном углу комнаты, заставляет дрожать струны рояля или скрипки — в другом ее углу? Не забудем при этом, что наш мозг составлен из неприкасающихся между собою и постоянно колеблющихся частиц.

Да и для чего говорить о мозге? Мысль, воля, вообще психическая сила одного существа, в чем бы ни состояла ее сущность, не может разве действовать через расстояние на другое существо, связанное с первым симпатическими и нерасторжимыми узами интеллектуального родства. И разве биение одного сердца не передается внезапно другому, бьющемуся с ним в унисон?

Что же, ужели мы должны допустить, что в приведенных выше случаях явлений дух умершего действительно принимал телесный вид и находился около наблюдателя? Для большей части случаев в таком предположении, по-видимому, нет никакой надобности. Во время сна мы бываем уверены, что видим разных людей, хотя их вовсе нет перед нашими, впрочем закрытыми, глазами. Мы видим их столь же ясно, как и наяву, слушаем их, отвечаем им, разговариваем с ними. очевидно, мы видим их не с помощью сетчатой оболочки, не с помощью оптического нерва, точно так же, как и слышим их вовсе не ушами; — все это дело лишь одних мозговых клеточек.

Некоторые видения могут быть объективными, внешними, вещественными, другие же — чисто субъективны; в последнем случае являющееся существо может действовать через расстояние на существо видящее, и такое влияние на мозг последнего может произвести внутреннее видение, которое, оставаясь чисто субъективным и внутренним, могло бы показаться внешним, как это бывает в сновидениях, не будучи в то же время простым обманом чувств.

Опыты, произведенные в последнее время относительно явлений внушения, гипнотизма и сомнамбулизма, указывают, кажется, путь, если не к объяснению, то, по крайней мере, к рациональному взгляду на некоторые из фактов этой области. Сущность подобных явлений заключается в том, что здесь мысль одного лица действует на мысль другого. Разумеется, душа не переносится через расстояния и не принимает в действительности человеческого образа;  перед тем, кому является видение, нет человеческого существа в одежде, сшитой портным или швеей, закутанного в плащ, в женское платье, в широкое или узкое пальто со всеми принадлежностями мужского или женского одеяния, с тросточкой или зонтиком в руках и т. п. Но, может быть, имеющая явиться душа действует непосредственно надушу другого лица, производя в последнем такое ощущение, что ему кажется, будто он видит, слышит, даже осязает представляющееся ему существо в том самом виде, в каком оно было известно ему раньше.

Как мысль или воспоминание вызывает в нашей душе образы, достигающие большой живости и яркости, так и человек, действующий на другого, может заставить последнего увидеть какой-нибудь субъективный образ, который на мгновение покажется ему вполне реальным. Занимающиеся гипнотизмом и внушением в настоящее время уже могут по произволу вызывать подобные явления, и хотя такого рода опыты еще только что начались, но полученные результаты уже заслуживают величайшего внимания как с психологической, так и с физиологической точки зрения. Во всех таких случаях не сетчатая оболочка возбуждается внешнею действительностью, а возбуждаются прямо оптические слои мозга действием психической силы. Здесь получает впечатление непосредственно само мыслящее начало, но — каким образом? — мы этого не знаем.

Таковы наиболее рациональные1,  как нам кажется, индуктивные выводы из только что рассмотренных явлений — явлений необъяснимых, но известных с незапамятных времен, потому что примеры их встречаются в истории всех народов с самой глубокой древности, и их трудно было бы отрицать или замалчивать.

Так неужели — возразят нам — в наш век экспериментального метода и положительного знания мы должны допустить, что умирающий или прямо мертвец может иметь с нами общение?

Но что такое мертвец?

Обитаемая нами ныне земля составлена между прочим и из этих миллиардов некогда мысливших мозгов, из этих миллиардов некогда живших организмов. Мы попираем ногами наших предков, как по нам будут ходить потом. Все, что жило и мыслило, все лежит теперь в этой сырой земле. Мы не можем сделать ни одного шага на нашей планете, чтобы не наступить на прах мертвых; не можем взять в рот куска, проглотить одного глотка жидкости, не вводя в себя того, что уже было съедено и выпито миллионы раз; не можем дохнуть, не принимая в себя дыхание мертвецов. Составные элементы человеческих тел, взятые из природы, возвратились в не вновь, и каждый из нас носит в себе атомы, принадлежавшие раньше другим телам.

Что же? Ужели вы думаете, что от всего человечества не осталось ничего, более благородного, более высокого и более духовного? Ужели каждый из нас, испуская последний вздох, возвращает природе только эти шестьдесят или восемьдесят килограммов мяса и костей, которые сейчас же разложатся и обратятся в элементы? Ужели оживляющая нас душа не может продолжать своего существования точно так же, как любая из частиц кислорода, азота или железа? Ужели жившие некогда души не могут жить всегда?

Мы не имеем никакого основания утверждать, что человек состоит из одних только материальных элементов и что мыслительная способность есть лишь свойство его организации. Напротив, очень важные причины заставляют нас допустить, что индивидуальную сущность и составляет именно душа, что она-то и управляет материальными частицами, образуя из них живое человеческое тело2.

Светлая радость, как будто даже улыбка, появляющаяся на лице только что скончавшегося человека, спокойствие, разливающееся подобно сиянию счастья вслед за предсмертными страданиями, не показывает ли это нам, что в торжественный момент разлуки с телом последнее впечатление души бывает впечатлением света, сознанием освобождения?

Безусловно неоспорим следующий исторический и научный факт. Во все века, у всех народов, под самыми разнообразными религиозными формами, непоколебимо оставалась в глубине сознания идея о бессмертии. Воспитание дало ей лишь тысячи разных форм, но не оно изобрело ее. Эта неискоренимая идея существует сама по себе. Всякое человеческое существо, являясь в мир, приносит с собою в более или менее смутной форме и это внутреннее ощущение, это желание, эту надежду (см. кн. К. Фламмариона: «В небесах», СПб., 1896 г., стр. 122-153).

17. Есть верное предание, что живший в конце XI века парижский доктор, Раймунд Диокр, человек ученый, но самовлюбленный, возмечтал о себе до богохульства. В этом состоянии застигнутый смертью, Раймунд, среди своих собратий, которые уже готовились нести его тело в могилу, внезапно встал и произнес: «lusto Dei judicio accusatus sum: я предстою уже пред судом Божиим», — и снова умер. Через несколько времени, он снова пробудился от смертного сна и, встав, сказал: «Justo Dei judicio accusatus sum: на праведном суде Божием я истязан», — и опять пал мертвый на свой одр. Наконец встал и в последний раз произнес: «Justo Dei judicio accusatus sum: праведным судом Божием я уже осужден», — и более не пробуждался к жизни.

Такие поразительные явления расположили Брюна, епископа гербиполенского, ученика Раймунда, и некоторых из его товарищей удалиться в Шартрскую уединенную, дикую пустыню и основать там свое общество, известное под именем Картезианского ордена, с самыми строгими правилами.

Не знаем, как бы отозвалось такое событие в людях рационалистического направления? По крайней мере, нельзя думать, чтобы они были к нему равнодушны; много бы, конечно, оно наделало шуму, много толков, но все это порешили бы тем, «что покойник был крепкой натурой, что эти необычные вспышки догоравшей жизни, троекратно энергически повторившиеся, со значительными расстановками времени, были следствием избытка внутренних его сил».

И все остались бы этим довольны и покойны. И многие, чтоб не показаться отсталыми от прогрессистов, выразили бы им свое сочувствие!.. Надо признаться, что от мусора и копоти суемудрого просвещения загробная жизнь так стала для многих темна, как вода в облацех воздушных («Прибавл. к твор. св. отцов» 1855г.).

(Г. Дьяченко «Из области таинственного»)

© ООО «Издательство «НОВАЯ МЫСЛЬ»


ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

В электронной библиотеке Вы можете прочитать книги, представленные в электронном виде. Печатные книги электронной библиотеки издательство "Новая мысль" не выпускает и не распространяет.

ОБ ОДНОМ ДРЕВНЕМ СТРАХЕ. Кого и как «портят» колдуны.

"Не бойся, малое стадо!"О духовной брани в современном мире
Не такой как все. Как научить подростка жить среди сверстников.
Рок-музыка с христианской точки зрения. Eпископ Александр (Милеант).
Современные случаи чудесной помощи
Существует ли загробная жизнь?

СЛОВО О ИСХОДЕ ДУШИ И СТРАШНОМ СУДЕ. Св. Кирилла архиепископа Александрийского

Страсти и их воплощение в соматических и нервно-психических болезнях. Н.Д. Гурьев
Неоспоримые свидетельства. Исторические свидетельства, факты, документы христианства
Страсти и их воплощение в соматических и нервно-психических болезнях. Н.Д. Гурьев
Сущность Христианства. Архимандрит Александр (Милеант)
ОТКРОВЕННЫЕ РАССКАЗЫ СТРАННИКА ДУХОВНОМУ СВОЕМУ ОТЦУ

Тайны книги Апокалипсис. Отец Серафим (Роуз)

Что такое святость и зачем православному христианину читать "Жития Святых". Архим. Иустин (Попович)

Смысл жизни. Семен Франк

Что такое послушание православного христианина. Н.Е. Пестов

Что такое святые мощи и как совершается их раздробление Священник Николай Романский
Пространный Катехизис, составленный Митроп. Московским Филаретом в доступном изложении
ДЬЯВОЛ И ЕГО НЫНЕШНИЕ ЛЖЕЧУДЕСА И ЛЖЕПРОРОКИ

Справочник "Религии и Секты в Современной России"

ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ

Размышления о Божественной Литургии

ТАЙНЫ ЗАГРОБНОГО МИРА

Книги священника Даниила Сысоева



Яндекс цитирования Rambler's Top100