Все книги издательства «НОВАЯ МЫСЛЬ» в электронном формате на сайте www.litres.ru/novaya-mysl
Электронные книги издательства «Новая мысль» в FB2, LIT, DOC, EPUB, TXT, Java, HTML, RB, RTF, LRF и других форматах для телефона, планшета, компьютера или ридера.

ИЗДАТЕЛЬСТВО “НОВАЯ МЫСЛЬ”

 

Главная страница

Книги почтой

Православные выставки

Контакты

Поиск

Глава 3

Глава 3

ДУША ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ

ЗАГАДКА НАШЕЙ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

 

Смерти нет!

Почему мы так уверенно начинаем с того, что смерть не убьет каждого из нас? Из существующего порядка вещей. На всем нашем предыдущем пути у нас постоянно возникали узловые моменты, от прохождения которых зависело само наличие или отсутствие смысла в окружающем нас мире и нашего места в этом мире. Таких опасных пунктов было много, настолько много, что само их количество, а также неизменно оптимальное их разрешение, говорит о том, что в рассматриваемой нами системе вещей допуски настолько малы, что правильнее было бы говорить вообще об отсутствии всяких допусков. Допуск — это предел возможных погрешностей построения, за которым возникает невозможность функционирования конструкции. Чем совершеннее конструкция, тем меньше в ней допусков. Телега может ехать, кособочась и волоча один край, при отсутствии одного из своих колес. Допуск огромен. Космический корабль рассыплется оттого, что всего лишь одна из его заклепок пройдет неправильный режим отпуска, каления, отжига, или еще какого-нибудь вида обработки. Допуск минимален. Ракета намного совершеннее телеги и за это платит такими строгими допусками. Если же конструкция этого мира создана Богом, то она должна быть не просто совершенней, она должна быть абсолютно совершенной. А в абсолютно совершенной системе предполагается абсолютное отсутствие каких-либо допусков. Говоря о смерти, мы подошли к моменту, когда все уже ясно, кроме нее. Везде и во всем система доказала свое абсолютное совершенство. Просто не может быть, чтобы оставшаяся мелочь свела все на нет. Отсюда и наша уверенность.

А смерть в ее традиционном понимании, действительно, сводит все на нет. Она лишает все смысла в конце так же, как эволюция лишает все смысла в начале. Несколько поколений советских людей воспитывалось на «крылатых словах» о том, «что жизнь дана человеку только один раз, и прожить ее надо так, чтобы…», и т. д. А какая, собственно, разница как надо ее прожить, если она дана всего один раз? Какая, извините, лично мне разница? Что для меня изменится, если я её проживу не так? И что изменится, если я проживу её «так»? В любом случае меня это совсем не будет касаться после смерти. Любое «надо» относительно моей единственной жизни вообще не должно ко мне никак прилипать в этом случае!

При такой постановке вопроса смерть никак не может быть стимулом для целенаправленно организованной жизни, поскольку смерть своим приходом отменяет и саму жизнь, и все то, что мы «целенаправляли» в ее процессе.

В совершенной системе нет ничего лишнего, не работающего на общий замысел. Так же точно и смерть, поскольку она присутствует в абсолютно совершенной системе вещей, должна иметь свой смысл и свою пользу. Следовательно, задача наша упрощается до смешного — надо просто найти пользу этого явления и по достоинству оценить ее роль в общей системе совершенных явлений. Естественно, задаваясь именно такой целью, — посмотреть пристально на смерть в поисках ее истинного, благодатного смысла, мы должны исходить из того, что у смерти обязательно должен быть именно такой благодатный смысл, а не какой-либо другой.

Мы также не согласимся с тем, что искать не просто положительные стороны смерти, а искать именно исключительно положительный ее характер, является отголоском странностей психики тех, кто этим занят. Потому что уже до нас существовало мнение, что смерть, все же, полезна, и люди, которые это мнение высказали, не считаются странными. По крайней мере, ни под одним из их бюстов или портретов мы на такую ссылку не натыкались. Это были все подряд великие философы, и главную пользу от смерти они видели в том, почему-то, что смерть — это источник потребности в философствовании. Некий ключ зажигания, который включает высокие, отвлеченные от обыденного и земного, размышления. Крутящим моментом в этом повороте ключа считается неодолимый страх смерти, жуткое подсознательное ожидание величественной по безысходной трагичности встречи с холодной и мертвой вечностью. В этой трактовке смерть общепризнанно является олицетворением вечности, наполненным ощущением страха и ужаса перед небытием, и это является тонусом к высокой и сложной мыслительной деятельности. Не было бы смерти — не было бы философии. Вот в чем великая польза.

Мы заранее отказываемся от бюстов и портретов, благодаря чему с легким сердцем позволим себе с этим не согласиться. Если в этом усматривается польза смерти, то это явное непонимание того, что под этим вообще подразумевается. Во-первых, состояние страха и ужаса, может быть, и воздействует тонизирующе, но нисколько не ободряюще. Ничего высокого из этого состояния выплеснуться не может. Парализующее и стрессовое состояние страха вряд ли может являться хорошим помощником для продуктивного поиска светлых истин. Отсюда только один путь — к пессимизму и отрицанию, поскольку смерть универсально отрицает любого мыслителя, а, как следствие, и то, что он успевает намыслить к тому времени, когда она его выключит, как радио. Еще Авиценна показал, что пышущий здоровьем барашек необратимо хиреет и помирает только оттого, что рядом с его загончиком устанавливается клетка с волком. Находясь рядом с таким волком, как смерть, барашек любой мысли также должен хиреть и обессиливать. А зачем такая философия? И без нее бывает достаточно тошно временами.

Понятно, что каменщик должен хвалить землетрясение — работы привалит после разрушений много. В этом смысле от землетрясений есть несомненная польза. Для каменщика. Но мы все, которые не каменщики, с удовольствием обошлись бы без его ударного труда на почве таких печальных обстоятельств. В данном случае каждый квадратный метр его кладки нас радовал бы только относительно того, что стало лучше по отношению к тому, что было совсем плохо. Но чистой радости, как в случае постройки дома не в порядке восстановления его из праха, мы не испытывали бы. Также и та философия, которая порождена страхом и ужасом, никак не может нам приносить чистой радости, поскольку никакая техника ума не заслонит собой животного оцепенения от мысли, что в недалеком будущем состоится вынос тела. Нашего собственного.

Кроме того, какой смысл вообще философствовать, если не о жизни? Ведь именно о ней вся философия, именно из-за нее весь сыр-бор разгорается в философских спорах. Философия — это и есть непосредственно наука о жизни. А какой смысл о ней, о жизни философствовать, если ее надо успеть прожить один раз? Рассматривая жизнь, как хроническую болезнь со смертельным исходом, чем подобало бы больше заниматься, — успеть пожить или успеть подумать, как надо пожить? Если человек, считающий, что со смертью он исчезнет навсегда, не живет жизнью, а только думает о ней, то, следовательно, он, тем самым, отрицает саму жизнь, а значит, он ничего ценного для себя в ее простых радостях не нашел, он ее не понял, а если он в ней ничего не понял, то зачем он о ней философствует?

Философствование, наоборот, имеет смысл только тогда, когда жизнь непобедима и когда сознание этого делает философию радостной и свободной от страха. Тогда, когда можно не торопиться прожить взахлеб одну конкретную жизнь, зная, что в ней можно уделить время и тому и другому, потому что она никогда не закончится.

Именно с этой позиции, отбросив всякие псевдопользы, мы должны подходить к рассмотрению смерти, как явления. Исходя из абсолютной осмысленности всего нас окружающего, мы просто обязаны предположить, что смерть не может нести отрицающего и разрушающего смысла. Более того, она должна иметь свой частный смысл, работающий на общий Его Замысел.

Вернемся к тому, что раз смерть находится в системе вещей, каждая из которых подчинена смыслу, то и сама смерть должна подчиняться тому же смыслу. Иначе она просто не должна находиться в данной системе вещей. Если она инородное тело в столь совершенной системе, то она должна присутствовать не в порядке вещей, а только аномально. В порядке катастрофы. В качестве экстремально возникающего явления, нарушающего общие закономерности той среды, для которой она инородна. При этом, как любое инородное тело, она должна отторгаться всеми силами враждебной среды, как, например, через нарыв отторгается заноза из тканей тела. Однако, как мы знаем, смерть присутствует везде и всюду, неизменно и неистребимо. Как мирится с этим такая мощная, все регулирующая система, если смерть для нее — враждебный, несовместимый элемент? Абсолютно совершенной системе, с такой совершенной целесообразностью, не составило бы труда получить иммунитет от разрушения своего смысла. Будь так, что смерть есть разрушительница жизни, то жизнь в любом ее проявлении должна неукоснительно и абсолютно надежно защищаться всем своим порядком вещей, действующим в системе. Система не допустила бы непрестанного присутствия в себе инородного, разрушающего все, фактора.

А что видим мы? Создатель совершенно не позаботился об охране жизни. Мало того, что Он ввел смерть органично в суть самих объектов жизни, как долженствующих умереть обязательно, Он также не создал ничего такого, что позволяло бы создаваемой Им жизни хотя бы дотягивать свой положенный биологический срок и умирать естественной смертью! Любая случайность, любой каприз или глупость самих объектов жизни могут мгновенно прекратить как их собственную жизнь, так и жизнь других объектов. Жизнь не охраняется вообще ничем! Если в пределах абсолютно совершенной системы жизни одни формы жизни могут убивать другие, чтобы обеспечивать собственную жизнь или просто некий комфорт (как в случае с комарами и мухами), то такое массовое проявление можно считать не то что допуском, а полноправным составным элементом этой системы. А полноправный составной элемент любой системы не может не соответствовать общему назначению системы.

Если смысл вышеозначенной системы (как мы выяснили ранее) — жизнь, то мы должны прийти к выводу (имея в виду смертность всего живого), что это как раз именно сама непрерывная общая жизнь выступает в некоем прерывном состоянии своих отдельных частных представителей. Ну, и почему так происходит? Почему частная индивидуальная жизнь в системе общей постоянной жизни мерцает, как маяк, — то загорится, то погаснет? Каждая кошка, каждый мотылек, каждый человек по отдельности умирают, а кошки, мотыльки и люди, как таковые, есть всегда. Наверное, потому, что источник у жизни нематериальный, как мы выяснили ранее, а проявлять себя ему приходится в материальной сфере бытия, которая для него является неестественным, искусственным состоянием. Об этом, утомляющем его характере проявления на материи, говорит хотя бы такая потребность всего живого, как сон, который наступает как передышка организму, уставшему от преодоления сопротивления материального мира в течение дня. Все это вполне дает нам основания подумать, что смерть — это большая подсказка, которая говорит нам о том, что материальная жизнь совсем не то, что надо, не то, что задумано, не то, за что надо цепляться. В ней нет особой ценности, поскольку она ничем не защищена в конструкции устройства мира и она неполноценна в смысле формы жизни, поскольку требует иссушающих саму жизнь затрат на оживление собой мертвой материи. Запомним эту подсказку и отметим себе, что, разрушая живую материальную субстанцию в индивидуальных эпизодах, смерть как таковая в таком случае вообще не разрушает ничего, потому что умершее постоянно замещается новым живым.

О том, что материальное проявление жизни требует постоянных, неестественных по затруднительности, затрат от жизненного источника, деликатно напоминает и тот факт, что жизненная сила не резко исчезает в живом теле в момент его смерти, а постепенно угасает пропорционально времени своего материального проявления и затратам на осуществление материальных процессов. Проще говоря — пропорционально возрасту. Самое важное, что здесь необходимо выделить, так это то, что с угасанием жизненной силы в теле происходит не старение материи (потому что человек только в день теряет 500 000 000 (!) клеток и получает при этом столько же новых, а за год (!) его тело обновляется полностью новыми клетками), а сокращение жизненных сил, делающих эту материю все менее и менее оживленной. Материя одна и та же, что в теле 10-летнего живчика и что в теле 99-летнего непоседы, который аж дважды в день требует перенести его от телевизора на веранду и обратно! Этот удивительный факт становится второй подсказкой, которая говорит нам о том, что не только источник жизни находится вне материи, но и источник смерти — тоже вне ее, потому что смерть — это всего лишь прекращение поступления жизненных сил, от потери которых живая материя мгновенно разваливается на свои неживые составляющие, которые еще минуту назад были живыми.

Кроме того, мы также вправе сделать вывод о том, что такое неуклонное и очень постепенное затухание жизненных сил организмов, а не стабильное по жизненным возможностям их состояние во времени, говорит о том, что это сама жизнь запрограммирована на постепенное свое ослабевание и прекращение своего проявления. Жизнь приходит в избытке, а уходит, едва проявляясь, плавно исчезая с материального своего полигона. Отсюда мы видим, что это не смерть врывается в жизнь и убивает ее, перекрывая постоянное по интенсивности поступление жизненной силы, а сама жизненная сила (разумная сила, как мы уже знаем) намеренно и разумно постепенно ограничивает себя в проявлении, заранее задумано прекращая свое действие в нужное время. Образно говоря, придет смерть или не придет, — для жизни неважно. Она сама (жизнь) придет туда, куда надо. То есть, смерть — это некий поступательно приближающийся этап жизни, а не ее резкое прерывание. Это не есть уничтожение жизни, это свободное выражение разумной воли самой жизни начать, когда надо, и прекратить когда надо в нужных ей параметрах свое конкретное проявление на конкретном количестве материи.

Это совершенно очевидно, поскольку нематериальные явления (а источник жизни — нематериальный) не поддаются измерению и не имеют числовых выражений, вследствие чего неизмеримый, а, иначе говоря, неиссякаемый источник жизни, мог бы вечно оживлять любой организм, если бы это ему понадобилось. Но ему этого не нужно, поэтому мы и говорим о добровольном и запрограммированном рабочем процессе жизни, который происходит циклично, и отдельные его циклы мы называем нехорошим словом «смерть» и неоправданно впадаем в ужас при их периодическом наступлении.

Все это хорошо, но, положа руку на сердце, — разве легче становится оттого, что не смерть убивает жизнь, а сама жизнь выступает добровольно в таком прерывном состоянии? Нас-то никто все равно не спрашивает, ни смерть, ни сама жизнь, — хотим мы или нет «прерываться»! Все равно страшно и все равно ужас сопровождает нас. Конечно, если бы с нами был не ужас, а Бог, то нам страшно не было бы. Весь ужас как раз оттого, что не хватает живой веры в Живого Бога, отчего и порождается такое опустошительное недоверие к тому, что происходит, когда приходит смерть. Но раз в нас нет достаточной Веры, то надо хотя бы умом постигнуть то, что может эту Веру укрепить. Для этого надо пойти в саму смерть и посмотреть ей в глаза, задавая наши обыкновенные нетрадиционные вопросы. А, ведь, самый простой и легкий путь отыскать смерть для диалога — не дорога к моргу, а знакомство именно с тем самым ужасом, который сидит в нас, и не надо никуда далеко ходить, чтобы на месте разобраться с ним, — авось этот ужас что-нибудь и подскажет?

Вот с этим ужасом мы и попробуем познакомиться. Похоже, он нам только кажется старым знакомым. На самом деле мы его совсем не знаем, потому что достаточно за углом появиться его черному развевающемуся плащу и широкополой зловещей шляпе, как мы, кинув опознавательное: «Здрасьте!», уносимся от него со всех ног домой, прячемся под кровать и ждем, когда страшный дядя-ужас пройдет мимо нашего дома по своим делам, чтобы никогда больше не вспоминать о нем, пока он каким-то случаем не мелькнет на горизонте снова. Психологи называют это «прятать страх в подсознание». Когда мы не хотим с кем-то знакомиться, мы не отвечаем на телефонные звонки и не открываем дверь. При этом мы считаем, что мы знаем достаточно о том, кого избегаем, чтобы не иметь с ним дела. Но как можно знать достаточно о том, с чем не знаком вообще? Как можно знать, не зная? Мы думаем, что знаем, потому что боимся знать. Страх смерти не дает нам знать смерть, потому что мы не в силах трезво мыслить о таких вещах, как исчезновение самих себя из этой жизни.

А может быть дядя-ужас добрый? Может быть, это у него спецодежда такая, а сам он творит добрые дела? Почему мы его так боимся? Он ведь лично нам еще ничего плохого не сделал! Нельзя не оставлять ему ни одного шанса, ведь даже люди, которые дарят нашему ребенку в день рождения барабан и дудку, имели бы право на оправдательное слово и на последнее желание после него! Может быть, и этот страх не так страшен? Мы просто должны, как цивилизованные люди, предоставить все возможности его адвокатам. Для этого вылезем из-под кровати и спокойно подумаем.

Откуда берется этот страх смерти? Почему не греет все то, что мы знаем о разумности жизни, совершенстве мира и безобидности смерти? Чего, собственно, мы не можем принять и с чем не можем смириться?

Похоже, что мы боимся того, о чем вообще не имеем ни малейшего представления! Ведь, если жизни не касается, придет смерть или не придет, то нас это и подавно не должно волновать! Пока есть мы — нет нашей смерти, а когда есть наша смерть — нас уже нет. Вместе, исходя из этого, мы вообще никак не можем сосуществовать! Мы даже не можем со смертью встретиться как следует, поскольку если нас, благодаря ей, уже нет, то мы ничего не можем ощущать, а, следовательно, не можем судить, страшно это или не страшно, когда нас нет? Может быть это наоборот — очень весело? Откуда мы знаем? Не видно никаких поводов для страха.

Может быть, нас пугает само состояние небытия? Состояние, когда нас нет в известном нам мире? Тоже неправдоподобное объяснение, поскольку мы же не страшимся того факта, что до нашего рождения было точно же такое небытие, и нас точно также не было в известном нам мире! Мы к этому относимся спокойно и миролюбиво. Следовательно, само небытие, как таковое, не вызывает у нас аллергии. Страх не отсюда.

Может быть, страх смерти в нас заложен Им, как и все остальное в нашей программе? Это был бы неплохой выход, но, во-первых, мы знаем, что Его авторитет в большинстве случаев, как это ни страшно, из-за недостатка Веры не примиряет со смертью. В этом случае мы пришли бы туда, откуда вышли, поэтому нет смысла развивать этот вариант. А во-вторых — какой смысл было Ему помещать в нас страх перед тем, что бессильно, как мы уже выяснили, перед жизнью самим порядком, Им же и созданным?

Если мы не знаем состояния смерти, и не можем бояться того, о чем не имеем ни малейшего представления, как и того, о чем никогда не можем получить хоть малейшего представления, и, если страх в нас не вложен изначально, то — откуда он? Давайте попробуем войти в этот страх и пережить его, вникая в источники паники и безграничного, жуткого до душевного мрака, отчаяния.

Тот, кому это удастся, несомненно, согласится с тем, что, препарируя свое состояние отчаяния, которое охватывает нас при мысли о смерти, мы понимаем, что не принимаем мы не что-нибудь иное, а именно расставание с жизнью. Смерть пугает нас не состоянием иного, неведомого бытия, а состоянием потери хорошо нам ведомого данного нашего бытия. Мы боимся не самой смерти, а потери жизни. Вот что в нас заложено! Стремление к вечной жизни! Программа жизни запрограммирована на затухание и прекращение в материальном мире, но она не программирует нас на то, что это естественный и непреложный для жизни вообще характер абсолютного конца. Неприятие свертывания жизни в понятной нам материальной форме происходит потому, что мы неосознанно знаем, что жизнь не должна прекращаться и не должна заканчиваться! Это наша живая связь с Богом, которая возмущается всем своим запредельным для нас существом, когда видит, что жизнь обрывается, поскольку именно этот обрыв воспринимается ею как нарушение общей программы. В нас заложен не страх перед смертью, как перед отдельным явлением, таким, как боль, страдание, позор, предательство и т. д., в нас заложен страх перед нарушением нашей живой вечной связи с жизнью. В нас работает программа: вечно жить в нематериальной форме, которая настороженно недоумевает, когда в материальной форме происходит что-то, не присущее Генеральной Программе. Эта программа вложена в нас как основная, и не принимаем мы видимую нами материальную смерть именно как нарушение своей основной программы: вечно жить. Против этого мы восстаем совершенно закономерно, поскольку это не стыкуется с главным смыслом нашего создания. Не встаем же мы непримиримо на борьбу с тем, что молодость уходит. Мы с этим относительно легко смиряемся и даже находим много преимуществ в зрелости и в старости. В нас нет программы резвиться всеми силами и соками в материальном мире вечно! То, что происходит с нами при старении, слегка нас огорчает, но не убивает, а ведь и с молодостью, согласно логике смерти, мы расстаемся также навсегда! Но это не затрагивает нашей сущности, как созданных Им элементов Его бытия, поэтому и не рождает ужаса и отчаяния. Раз не важен материальный мир, то не важны и навсегда проходящие этапы нашего возраста в этом мире. А только намек на будущую смерть вызывает резкое отторжение всей психики, потому что это затрагивает именно суть самого смысла нашего сотворения. Если бы Он сотворил нас смертными, то Он не закладывал бы в нас страха перед смертью или вообще убрал бы его, как убрал способность к телепатии или к телекинезу.

Итак, смерть заложена в порядок вещей, как мы уже выяснили, но наше желание жить вечно также заложено в тот же порядок вещей, а две несовместимые вещи не могут закладываться в один органичный порядок. Следовательно, и то и другое должно быть совместимым. Зная, что жизнь, как базовая цель Сотворения, первичнее смерти (смерть — это всего лишь самопроизвольное самоограничение жизни на одном из своих этапов), мы должны брать за основу первичное из двух противоречивых состояний. А отсюда вывод лишь один — мы должны доверять своему желанию жить вечно и не бояться потерять материальную жизнь, страх чего мы и называем страхом смерти.

 

О нашем внутреннем «я»

Такой абстрактный подход убеждает, но не успокаивает до конца. Понятно, что жизнь вечна, как явление нематериальное, и циклична, как вынужденная принимать материальные формы. Понятно также, что смерть — это не разрушение жизни, а момент одного из циклов самой жизни, но нет душе покоя, потому что, переходя от абстракции к конкретным вещам, мы не можем не столкнуться с тем фактом, что каждый из нас, даже самый продвинутый в понимании смерти и жизни, вскорости физически все-таки умрет. Понимая, что вечная жизнь вполне возможна и даже непременна, именно физическая сторона этого процесса остается нам непонятной и это немного настораживает. Ибо — насколько вероятно не только то, что смерть нас не касается, но и насколько вероятно то, что следующий цикл жизни будет касаться именно нас? Если это не так, то чем лично для нас это отличается от смерти?

Действительно, мы боимся не столько смерти вообще, сколько именно личной своей смерти. Даже если это и не страх смерти, а страх расстаться с жизнью, то это, прежде всего, страх расстаться конкретно со своей жизнью. Мы принимаем все, что сказано выше, но нам хотелось бы, чтобы это всегда касалось именно нас и чтобы новые свои формы жизнь принимала обязательно вместе с нами. Потерять жизнь для нас — это потерять себя. Именно этого мы и боимся больше всего. Жить для нас, — это осознавать себя. Даже потеряв все, включая и физиологические способности, человек цепляется за жизнь, и она для него вполне самоценна, пока он ощущает самого себя. Свое «Я» и своя жизнь — для человека понятия абсолютно одни и те же и абсолютно неразделимые. Следовательно, наше «я» это и есть для нас жизнь по самой своей сути. Именно здесь кроется вся болезненность этого вопроса и именно здесь надо искать выхода из имеющегося ужаса. И этот выход, представляется, есть.

Смерть никогда не будет познана до конца, она всегда останется явлением непознаваемым, трансцендентным, как сейчас принято говорить в не только философских кругах, но по косвенным уликам всегда можно уличить ее в беспомощности, для чего мы начнем с того, что все наши болезненные тревоги основываются только на том, что мы отождествляем свое «я» с материей, то есть со своим телом.

А вот это совершенно зря. Чтобы убедиться в этом, давайте проведем эксперимент. Представим себя без руки. Теперь без обоих. Теперь без ног. Теперь без туловища. Теперь без головы. Видите пустое место? Видите. А кто его видит? Чем? Значит — тела нет, а мы остались.

Давайте просто представим себе, уже без этапов, что весь мир существует, а нас уже нет. Или, — нас еще нет (чтобы не так страшно было), а весь мир существует. Представили? Представили. А кто все это внутри Вас представляет? Кто видит весь этот мир без себя? Если мы видим весь этот мир, следовательно, мы в нем есть! Во всех этих воображаемых состояниях мы были, а тела нашего не было! Значит, тело не причем. Значит, никто никогда не сможет сказать, что он способен представить мир «без себя», если он же его и наблюдает в этом качестве. Значит, «без себя» — это совершенно не значит, что без своего тела, а «без тела» — совершенно не значит, что « без себя».

А теперь представьте, что не только Вашего тела, но и Вас самих нет. Попытайтесь, попытайтесь, но знайте наперед, что никогда у Вас такого не получится. А теперь представьте себя, глядящим на свое тело. Где вы? Вне тела. Когда мы имеем в виду себя, то при чем вообще тело, если все эксперименты закончились адекватно нормальной психике? Тело и мы — порознь!

Это первый аргумент. А второй состоит в том, что, как мы уже говорили, человек каждый год на микроуровне получает совершенно новое тело. Тело может полностью меняться (по крайней мере, его материальная основа, молекулярная составляющая) до 120 раз за жизнь, а мы назло ему остаемся теми же! Нужны еще доказательства? Тело — 120 раз разное по своему обновляющемуся молекулярному составу, а мы все те же сто двадцать раз одни и те же. Как, меняя одежду, мы не можем сказать, что мы — это уже не мы, так и, меняя тело в течение жизни, мы остаемся совершенно отдельно от него, как остаемся отдельно и от любой нашей одежды.

Теперь — чем мы представляли себя и чем мы смотрели на мир и на себя со стороны в наших экспериментах? Разумом. Логично предположить, что наш разум — это и есть для нас опосредствованно наше «я», а не тело. Само то, что тело, обновляясь, принимает одну и ту же форму, говорит о том, что оно строится по какому-то утвержденному плану. То есть, им управляет какой-то разум. Тело вторично, согласно этим выводам. Тогда с уходом тела нет никаких оснований утверждать, что уходит и разум, который его строил в данном виде, находясь в стороне, и нет никаких оснований утверждать, что уходим с телом и мы. Просто в этот раз наш разум, наше «я» не будет больше строить данного тела. Достаточно. В этом случае физическая смерть — это всего лишь распад тела, но не наш собственный распад, поскольку распадаться может только составное, материальное, а нематериальное (разум, наше «я») не может распадаться, как не состоящее из частей. Легко предположить отсюда, что тел, сложенных из материальных кирпичиков разумом, у нас может быть много, а каждый из нас при этом — будет одним и тем же. Отсюда вполне логично предположить, что смерть касается только наших тел, но нисколько не нас.

Однако не совсем будет логично, но все-таки как-то может быть все же предполагаемо, наличие у самого тела способностей самому порождать собой разум. То есть, содержать в себе план своего построения. Информацию. Можно и такое предположить. То есть, допустить то, что информация о нашем теле находится в молекулах тела. Это те же самые молекулы, которые образовывали когда-то землю, воду, металлы, дерево, всю живую и неживую природу. Это одна и та же материя, которая попадает в тело из окружающего мира с пищей и уходит из него обратно в окружающий мир! Откуда в одной и той же молекуле столько разных планов, и чем эти планы утверждаются к действию именно в форме нашего тела или в форме тела птицы? Как один и тот же набор одних и тех же молекул может в одном случае создавать, исходя из заложенной в себя информации, одно тело, а в другом случае — другое? Эта информация в каждом случае специфически конкретна и принуждает общность молекул формироваться одним и тем же порядком на протяжении всей жизни данного тела, сколько бы новых, самонесущих информацию молекул в это сообщество не влилось. Следовательно, это какая-то сторонняя информация, и она главней, если она нивелирует по значимости информацию каждой отдельной молекулы и заставляет ее принимать вид, аналогичный именно своим соображениям. И такая информация должна быть привнесена и активизирована только со стороны, как объединяющая собой постоянно все новые и новые армии молекул в одни и те же боевые ряды. Как тысячи капель, мгновенно пролетая через солнечный луч, образуют постоянно радугу, так и миллиарды молекул, пролетая постоянно под лучом данной информации через тело, постоянно образуют одну и ту же его форму. Такой информационно организующий луч может излучаться только извне материи. Иначе, если бы в самой материи содержался план построения тел, то была бы дикая свистопляска борьбы форм и сбоев построения в каждой из конфигурации новых, прибывших в тело со своей индивидуальной информацией, молекул. Была бы полная неразбериха видов живого мира и, кроме того, если одна и та же молекула может быть и капустницей, и жабой, и водителем автобуса, и куском земли и каплей воды, и частью алмаза, то вообще трудно себе представить то количество информации, которую она должна в себе содержать для каждого из возможных случаев! Это просто невозможно!

 

Неведомый носитель информации

Это понятно, и все же, если бы нам удалось найти подтверждение тому, что тело не способно нести в себе информацию о нас, то это разрешило бы все до конца. Речь, конечно, идет о научных подтверждениях. Потому что мы уже знаем, что бояться науки не стоит, а наоборот, надо искать именно в ней прямые доказательства и подтверждения своим мыслям. Наука отражает реальное положение вещей, надо только правильно ее данные трактовать. Итак, обратимся вновь к науке.

Вот что по данному вопросу совсем недавно сказала наука. В небезызвестном Оксфорде под руководством Дж. Гердона были проведены исследования на предмет: содержится ли информация о человеке в его клетках? (Напомним, это информация только о человеке, а не о всех тех бесчисленных вариантах, в которые эта молекула может попасть и черпать из себя для их осуществления информацию.) Вот что приводится в качестве результатов исследования. У человека 1015 клеток. Исходя из количества информации, в соответствии с которой в полном объеме и во всех возможных вариантах внутренних и внешних обстоятельств осуществляется жизнь человека, получается, что каждая клетка должна содержать минимум 1025 бит информации. Это — «должна». А как происходит на самом деле? А на самом деле клетка может содержать только максимум 109 бит информации.

О чем это говорит? Это говорит о том, что вроде бы, поделили носителей информации: один носитель в клетках, а другой — вне тела. Это уже неплохо для нас, тем более что вне тела информация хранится, получается, исходя из сравнения степеней двух приведенных чисел, больше, чем в самом теле.

Вот это «поделили» носителей информации! Получается, что практически вся информация о нас расположена вне нашего тела! Нас такой вывод вполне удовлетворяет. Это говорит о том, что мы — вне тела на информационном плане, и это говорит нам, в свою очередь, о том, что мы вне тела вообще, поскольку информационный план — нематериальный план. А это уже говорит о том, что мы — нематериальны, и нам не должно быть никакого особого дела, как расстанутся с нашим телом в перспективе наши родственники — в белых тапочках или без них.

Однако чтобы удовлетворенно почувствовать истинную разницу, почему бы не посмаковать ситуацию и не попробовать узнать, во сколько раз больше исполнительной информации о человеке находится вне его клетки, если уж насколько раз больше вообще не имеет право даже на упоминание? Для этого проводим следующее арифметическое действие:

1025 : 109 = 1016 (при делении степени при равных основаниях отнимаются).

Вспоминая, что все это относится только к одной клетке, умножаем полученный результат на количество клеток в теле человека (1015) и получаем 1031 — во столько раз больше информации управляет жизнедеятельностью человека вне его тела, чем в пределах его тела. Что дает нам этот результат? Много это или мало? Что можно сказать о неведомом носителе информации о нас, находящемся вне нашего тела, с количеством бит информации в 1031 большим, чем ее содержится в самом нашем теле? Спрашиваем у тех, которые лучше нас разбираются в цифрах, у математиков — что это за носитель информации такой? Большой он или не очень? Из всех ответов выбираем самый пристойный по звучанию их общего смысла — «нереально большой». Давайте оставим это определение — «нереально большой». Но даже в этом урезанном виде данное определение говорит нам о том, что ни один материальный носитель на Земле иметь в себе такой информации не может!

И это касательно информации только для жизнедеятельности одного человека! Вот это уже осязаемый аргумент в пользу того, что в теле человека не содержится ничего такого, о чем стоило бы говорить, по сравнению с тем, какая информация о нем содержится вне его тела. Скорее всего, все, что содержится в памяти клетки, касается только самого необходимого для ее собственного деления и для ее самого примитивного самофункционирования.

 

Тайны мозга

Разберемся со следующим. То, что наше сознание имеет нематериальную основу, мы уже выяснили. Однако это хоть и путь вперед к намеченной цели, однако, опять ознаменованный слегка абстрактными данными. Надо бы поближе к нашему личному сознанию. Это нам должно быть актуальнее. Пусть его источник и нематериальный, и с потерей тела сознание останется, однако, что определяет индивидуальность каждого сознания? Из чего состоит наше сознание, которое мы определяем, как «я»? Представляется, что не будет бурных диспутов, если мы скажем, что оно состоит из набора информации о себе, как таковом, и о том, что меня окружает. То есть, это моя личная память определяет мою личную индивидуальность моего личного сознания. Тело и память — есть ли здесь нерасторжимая связь, и не прекратится ли моя личная жизнь с уходом тела, если сознание мое останется, но оно будет обезличенным, не моим, так как память навсегда исчезнет вместе с телом? Где находится память — в теле или вне тела? Если в теле, то где? Считается, что в мозге. Мозг умрет вместе с телом. Следовательно — и память? Следовательно, по существу, — и мы тоже? Печально. Исходя из этого, обратимся к мозгу.

Первое, что мы должны здесь сказать без особой интриги, так это то, что мозг не является монопольным носителем памяти. Это — как минимум. Биологические эксперименты показали, что из любой клетки тела можно полностью воссоздать орган без помощи всякого там мозга. Идея этого органа, память о нем, никакого отношения к мозгу не имеют. Следовательно, память уже в какой-то своей части может считаться расположенной вне тела, поскольку вся информация вообще находится за его пределами, включая, естественно и память. Здесь тоже не должно быть бурных диспутов.

Однако, по-прежнему твердо считается, что и в мозге кое-что хранится. Разве не так? Действительно, имеется информация управления и координации, но та ли эта память, о которой мы говорим? Если хранится та память, которую мы имеем в виду, то где? В каком его участке? Определите его — и спорам конец. Где он? Никто не знает. Не могут найти такого участка. О том, что память находится вне мозга, мы убедительно докажем дальше, а пока скажем следующее — по итогам операций, травм и опухолей, уничтожающих отдельные участки мозга, были перебраны все его отдельные секторы, и выяснено, что после удаления любого из участков мозга могут теряться способности суждения, обучения, осязания, зрения, адекватных психических реакций и т.д., но память о прошлом остается! К настоящему времени увлеченная рука хирурга неоднократно вырезала все по очереди участки мозга и ни разу память от этого не пострадала. Нет ни одного участка мозга, где хранилась бы память! Память нельзя «вырезать». Если сказать, что в холодильнике нет ни одного отделения, где хранится кипяток, то где основания утверждать, что холодильник — хранилище горячей воды? И где основания утверждать, что память находится в мозге, если уже заглянули во все его уголки, а ее там не нашли?

С памятью разобрались, и это самое важное. Однако мы видели, что состояние мозга может вызывать изменение состояния сознания. Связь между мозгом и сознанием слишком очевидна, чтобы от нее отмахиваться. Но нас не должна тревожить эта связь относительно нашей неуничтожимости. В самом деле, ведь нарушения мозга приводят лишь к ущербу личности, но они не прекращают сознания этой самой личности. Сознание остается, пусть даже в ущербном виде. И что же это за ущерб? В чем он проявляется? Он проявляется в неадекватных реакциях на раздражения. Однако на каких основаниях мы говорим о том, что эти реакции сознания неадекватны? Кто это придумал? Они вполне адекватны тому, что им предлагает поврежденный мозг! Мозг — это поставщик информации из окружающего мира. Если он дает сбои, то сознание никогда никаких сбоев не дает. Что мозг сознанию предоставляет, с тем оно и имеет дело, ни больше, ни меньше. Чем мозг раздражает, тем сознание и отвечает. Разумно ли поведение спившегося человека, который лезет на стену от привидевшихся ему клубков змей? Неразумно, поскольку никаких змей вокруг него и в помине нет. Однако это неразумное сообразно тому, что видим мы. А если бы вокруг нас на самом деле клубились эти змеи, то мы делали бы абсолютно то же самое в паре с ним, то есть поступали бы очень даже разумно и адекватно. Вот и он поступает разумно. Забарахливший мозг подсовывает ему змей, и он от них убегает.

Мозг — прибор ориентации нематериального сознания в материальной действительности. Амбразура, через которое сознание рассматривает материю. Если амбразура запотела или прибор зашкаливает, то сознание здесь ни при чем. Сама физиологическая работа мозга подтверждает это, представляя собой непрерывное, 8–12 раз в секунду (!) пробегание волны возбуждения по всей его поверхности. Так работает только следящий прибор, который никогда не знает — будет информация или нет, но находится в режиме постоянной готовности к ее получению. Пробегающая вибрация регистрирует и обрабатывает внешние раздражители, перерабатывает их и выдает сознанию сведения об окружающей обстановке. Сознание всегда верно принимает решение и выдает команды назад мозгу, который теми же волнами активности их принимает и передает дальше телу. Если мозг не поврежден — то будет все нормально. А если поврежден — то тоже будет все нормально, только несколько странно для тех, у кого мозг не поврежден.

Если кто-либо в этом сомневается, то пусть еще раз поэкспериментирует. Что предваряет любое ваше движение? Проследите. Команда мозга. Пока наука не объяснит нам, как мозг порождает команды, каким образом он создает мысли и как перед этими мыслями он образует понятия, мы будем считать, что мозгом все мысли, понятия, и команды регистрируются извне. От сознания. А наука даже обходных путей для решения этих вопросов пока не видит. И это, похоже, навсегда.

Исходя из всего сказанного, мы вполне уверенно можем говорить, что мы — это наше сознание, то есть мысль и память, а поскольку мы уже твердо убедились, что это явления нематериальные, то и мы тоже, как следствие, явление нематериальное. А поскольку смерть есть разрушение материального, то теперь она нас действительно не касается. И память, и сознание как находятся вне тела, так и останутся при нас после смерти тела, и мы можем спокойно пожелать молекулам нашего умершего тела счастливого пути в другие тела. Мы будем жить вечно и необязательно это должно все время происходить в неестественном и затрудненном материальном проявлении.

Как видим, если извлечь сухой остаток из наших рассуждений и отвлечься от задач соотнесения жизни и смерти, то может создаться впечатление, что здесь замаскирован отвлеченный спор о том, что первично — материя или сознание. Но мы это не специально сделали. И такой цели не преследовали. Наши рассуждения совершенно случайно легли в канву извечного спора философов, и то предпочтение, которое мы отдаем нематериальному, не значит, что мы выступаем под знаменами именно идеалистов, ибо нам не нужна ни одна из крайних позиций.

На самом деле сам спор о том, что первично, а что вторично, не является спором что лучше, а что хуже. Вернее, не должен быть таким спором. Это не должно принимать и богоборческие или, наоборот, богозащитные формы. Нельзя противопоставлять Ему материальное, поскольку Он же все это материальное Сам же и создал. Сам спор выявляет интересную и правильную вещь — и те, и другие, ставя сознание первичным материи или материю первичным сознанию, тем самым подтверждают наличие не только видимой, материальной стороны мира, но и невидимой, нематериальной. Сама постановка вопроса о первичности говорит, что и та и другая сторона признают и материальное и нематериальное равносущими в Божием творении! Одним этим весь спор снимается. А что главнее другого — уже неважно в пределах этой полемики. Главнее всех Он. Материя совершает какую-то нужную Ему работу. Следовательно, поскольку на данный момент, мы погружены в нее, она для нас сейчас главнее. Временно. Потому что материя вообще временна, а нематериальное — вечно.

Мы коснулись проблем вечного спора идеалистов и материалистов еще и потому, что, говоря о нематериальном, мы всегда будем находиться в глупом положении человека без языка, пытающегося азартно и вдохновенно рассказать о чем-нибудь одними лишь жестами заинтересованно любопытному обществу. Мы не знаем природы нематериального, мы вынуждены описывать ее, отталкиваясь от природы материального. А поскольку нематериальное выступает как полностью противоположное материальному, полностью с ним несовместное по понятиям, но не имеющее для нас собственных терминов, характеризующих себя из себя, то, используя для этого термины материального, объяснить нематериальное нам никогда не удастся. Эти попытки обречены на провал. Ибо мы терминами противоположного пытаемся описать нечто полностью противоположное этим же терминам, которые применяем. С таким же успехом можно описывать свойства вина, используя при этом только термины, характеризующие свойства чугуна. Но других методов у нас нет и будем считать, что мы извинились за их некоторую натянутость.

А дальше мы переходим к самому главному, к чему собственно и готовили себя всем предыдущим разговором. Именно здесь материальными категориями мы будем характеризовать нематериальное. А пока остановимся еще на одном материальном термине, который мы применили для выражения свойств нематериального. Цикличность. Для материи цикличность естественна. Раз она из чего-то состоит, то вполне может разлагаться на эти примитивные составные части и снова собираться в новые формы. Уничтожаться и воссоздаваться. Признавая, что нематериальное состоит из ничего (вот наглядный пример использования характеристик природы материального для объяснения нематериального — «состоит из ничего», но, вспомним о принципе дополнительности, и продолжим), мы, говоря о цикличности материального проявления жизни, неизбежно задаем себе вопрос — а как при этом все происходит с нашим сознанием, с нашим именно индивидуальным сознанием? Если мы признаем вечность сознания, то мы должны говорить о его непрерывном проявлении. Только это нас устроило бы. Ибо то, что сознание неуничтожимо и неразложимо на составные части, поскольку их у него нет, конечно, вдохновляет,— но в таком случае мы тоже должны ощущать лично себя в непрерывном состоянии! Если я вечен как мое сознание, то я должен помнить об этом не в назидательном аспекте, а в конкретном. Что говорит мне об этом моя память? Моя память, мое «я», таких данных не содержит. Следовательно, моя индивидуальность также проявляется циклично, в виде различных форм непрерывного сознания? В таком случае, это также равносильно смерти, поскольку следующая индивидуальность моего сознания будет уже не «я», и лично меня должно мало восхищать наличие в той индивидуальности даже самых распрекрасных качеств, поскольку, спроси меня, чего я хочу, то я бы выбрал обратное — пусть я буду снова хуже, но пусть это буду я.

Не утешает и такой сомнительный довод, как то, что раз сознание мое, то это все равно буду именно я рождаться в других индивидуальностях. Это все равно буду не я. Если я не помню себя в прошлом, то какая разница для меня жил я или не жил до своего рождения? И какая разница для меня — буду я жить в будущем или не буду, если осознавать эту жизнь будет другая индивидуальность, то есть, опять, же, не я?

Если вся логика моих рассуждений требует непрерывности моей индивидуальности, то, я, как минимум, должен предположить, что после смерти есть опять жизнь, а, как максимум, разобраться — что такое моя индивидуальность и что она такое, за что я так цепляюсь?

Нюхтилин В. А.

(Из главы «Смерть» книги «Мелхиседек», печатается в сокращении)

 

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ДУША?

 

Существует ли душа? Если понимать этот вопрос в материалистическом смысле (а так ведь хотят его понимать некоторые философы, сделавшие для себя материализм мерилом философского мышления), то он будет значить следующее: есть ли в человеке что-нибудь отличное от тела, от вещества? Не все ли в нем материя?

Но что такое материя? Прежде всего, это есть одно из понятий, составляемых нашей душой. Отсюда следует, что неизвестно, существует ли сама материя, но, что мы воображаем под этим понятием, это то, что, наверное, существует душа, то, что составляет понятия. Мыслю, следовательно, существую, хотя бы ни в одной моей мысли не было еще и крупицы истины. Я составляю понятия, следовательно, я существо, способное составлять понятия, хотя бы совершенно было неизвестно, годятся ли куда-нибудь эти понятия, — сообразны ли они хоть сколько-нибудь с действительностью. Может быть, все мои мысли — пустая фантазия, бред, пустяки, но одно несомненно, что я есть существо, производящее эти фантазии, этот бред. Cogito — ergo sum. (Я мыслю, следовательно — существую).

Итак, душа есть нечто непосредственно известное. Она не есть вещество уже потому, что в веществе всегда можно усомниться, признать его плодом своего воображения, а в душе усомниться невозможно. Материя есть один из вопросов души; а душа есть нечто, стоящее вне всякого вопроса и, напротив, производящее всякие вопросы. Сказать, что душа есть материя, так же нелепо, как сказать, что вопрос существует без вопрошающего, или что тот, кто спрашивает, не существует, а существует только то, о чем спрашивается, то, что подлежит сомнению. Если мы думаем, размышляем, сомневаемся, то первое, что мы должны признать существующим, есть наша мысль, наше сомнение, а никак не тот предмет, о котором мы еще только думаем, в существовании которого еще сомневаемся.

Но обыкновенно рассуждают иначе. Источник большей части ошибок, как самых грубых, так часто и весьма тонких, заключается в том, что люди свои мысли принимают за действительность. Человек всегда расположен к вере, а не к сомнению. Ошибка материализма именно в этом и состоит. Первое правило философии заключается в том, что надо исследовать, правильно ли мы думаем, не ошибается ли душа в своих представлениях? Материалисты же идут прямо противоположным путем: они так верят в свои представления, что не спрашивают об их правильности, а наоборот, задаются вопросом, подходит ли душа под их представления. Между тем сомневаться в душе есть нелепость; а сомневаться в том, имеют ли надлежащий вид и действительное значение наши понятия, например, какой вере следует приписать понятие вещества, есть дело вполне философское.

Если мы, действительно, способны познавать истину, то первое условие для этого должно состоять в том, чтобы была возможность как-нибудь защищаться от своих понятий, как-нибудь проверять их, подвергать пробе и исследованию. Мало ли что мерещится человеку. Мало ли всяких фантазий он создает себе; люди грубые и неразвитые верят во все создания своей души; люди же просвещенные, философствующие, не верят всякой мысли, приходящей им в голову, а сперва строго ее исследуют. Итак, нужно разобрать, если ли правильный смысл и соответствие действительности в понятии вещества.

Конечно, отсюда не следует, чтобы мы при этом имели какое-нибудь правильное и ясное понятие о душе; но, несомненно, следует, что душа не есть вещество, так как знание о ней, уверенность в ее существовании возможны и неизбежны и в том случае, когда мы сомневаемся в самостоятельности понятия о веществе или даже вовсе отвергаем его существование. Вещество не есть ли признак, который мы себе создаем? Возможность и безупречная логичность такого вопроса доказывают, что нелепо признавать душу веществом. Кто это спрашивает, кто предполагает небытие вещества, тот вместе с тем неизбежно предполагает другое бытие, которое уже не есть призрак, бытие собственной души. Cogito — ergo sum.

К душе мы относим не только мышление, познание, сомнение, но и каждое ощущение. В каждом ощущении, не исключая и самого простейшего, повторяется появление той неизгладимой черты, которая отделяет непосредственно достоверный душевный мир от всего остального, что существует или может существовать. Возьмем что-нибудь самое простое, например, ощущение сладкого. Это ощущение столь же хорошо известно малому ребенку, как и ученейшему физику, химику, физиологу; оно не зависит от всяких понятий о свойствах и составе сладких веществ, о нервах, мозге и т. д. Мы можем тысячу раз изменить химическую формулу сахара, меда и прочего, тысячу раз переделать наши представления об устройстве нервов и их деятельности, но все это нимало не будет касаться ощущения сладости; в этом ощущении мы ничего не можем изменить, не можем ни йоты прибавить к нему или отнять от него, и оно для величайшего ученого будет тем же, чем для дикаря и ребенка.

Таким образом, данное, известное, достоверное будет в этом случае — ощущение сладкого, и правильный вопрос, правильный ход мышления будет такой: что и как производит это ощущение? От известного мы должны идти к неизвестному. Известно — ощущение, неизвестна — его причина, то есть вещество, нервы и т.д. Материализм представляет совершенное извращение логического мышления, так как оборачивает вопрос; материалист говорит: существует вещество, как объяснить из него ощущение?

Между тем следует выяснить: существует ли ощущение? Как объяснить его из вещества или из чего-либо другого? Материализм принимает за достоверное то, что составляет еще вопрос, еще предмет исследования, и считает вопросом то, что одно достоверно, одно может дать нам право на какие-нибудь вопросы. Это столь грубая ошибка, что ее не сделает никто, сколько-нибудь понимающий правильные приемы мышления, сколько-нибудь умеющий рассуждать без предвзятых понятий, не предполагать существующим и достоверным то самое, что подлежит еще исследованию.

Итак, мир души и мир вещества различаются тем, во-первых, что душа непосредственно достоверна и должна служить исходной точкой всякого познания; вещество же есть нечто понимаемое непосредственно, не имеющее прямой достоверности, а подлежащее сомнению, разбору, составляющее предмет выводов и заключений. Все-таки, могут нам сказать, в конце концов может оказаться, что бытие, представляемое веществом, есть то же самое, которым обладает душа; вещество познается иначе, чем душа, но, быть может, это именно познание и открывает нам сущность действительности. Мир вещества является нам посредством выводов, заключений, исследований; но потом мы, может быть, найдем, что этот мир содержит в себе разгадку и непосредственно известного нам мира души.

Но если мы рассмотрим понятие вещества, исследуем, как оно образуется и что в себе содержит, то нам станет вполне ясно, что не только оно не может служить исходной точной при начале исследования, а и никогда никакое исследование не признает его началом, из которого можно выводить все существующее.

Вещество есть чистый объект. Понятие вещества образуется так, что в него вкладывается только то, что может быть объективным и никакой субъективности получить не может. Таким образом, вещества есть всегда предмет, нечто вне душевного мира и не могущее иметь с ним ничего общего. Вещество есть то, что познается, но что само познавать не может; вещество мыслится, но само не мыслит, ощущается, но само не ощущает, бывает видимо, осязаемо, но само не видит и не осязает и т. д. Оно не может совершать ничего подобного не потому, чтобы это было невозможным для той сущности, которую мы облекаем этим понятием, а потому, что мы так составляем само это понятие. То, что мы называет вещественным миром, есть наше представление, из которого мы, ради объективности, исключаем всякую жизнь, всякое подобие души. Отсюда следует, что не только душа никак не может быть вещественной, но что и то, что находится вне души, едва ли подходит под чистое и строгое понятие вещества. Декарт верил, что природа только вещественна, но большей частью философы были другого мнения, и весьма основательно. Нельзя думать, что в природе нет никакой жизни, что она есть голый предмет, голый механизм. Это такое же заблуждение, как вера в неподвижность Земли или ее плоский вид. Потому, что природа есть наш предмет, есть то, что известным образом мыслится и познается, нельзя думать, что она есть только такой предмет, только нечто так мыслимое и познаваемое, и ничего больше в себе не заключает. Это значило бы то же самое, что, видя движение солнца, думать, что оно имеет именно это видимое движение и никакого другого не может иметь.

Итак, мы можем ясно видеть, что такое наше понятие о веществе. Это, очевидно, фикция, которую мы создаем ради удобства познания, ради того, чтобы всякая вещь, которую можно подвести под эту фикцию, была как можно предметнее, объективнее. Так, человек естественно считает себя центром окружающего его мира и, плывя по реке, воображает, что он неподвижен, а берега движутся.

Главный теоретический соблазн материализма заключается именно в той ясности, которая получается, когда предмет рассматривается только как предмет, как вещества. Но ясность не есть доказательство достоверности, а часто лишь повод к заблуждению. Что яснее того, что Земля неподвижна, а солнце ходит? Между тем мы знаем, что в действительности дело идет иначе. Материалистам кажется, что сущность мира и всего, что в нем совершается, вещественна, то есть пространственна и фигурна, может быть, если не видима на самом деле, то во всяком случае нарисована, изображена так, как она могла бы быть видима. Им кажется нелепостью, что могло существовать что-нибудь менее ясное, и кажется несомненным, что то, что имеет такое ясное бытие, существует самым полным и достоверным образом. Но именно стремление к такой грубой и узкой ясности должно бы наводить нас на мысль о сложности этой точки зрения. Очень легко усмотреть субъективность материализма, то его свойство, по которому он подводит вещи под известные формы мышления не по свойству самих вещей, а потому, что отдает этим формам предпочтение перед всеми другими.

Когда говорят о трудности вывести из вещества и его движения какое бы то ни было душевное явление, например, ощущение, то часто делу дают такой вид, как будто это какая-нибудь сложная и запутанная задача. Между тем это просто задача невозможная, ни в каком случае не разрешимая, подобно тому как в геометрии нельзя найти точки пересечения перпендикуляров, поставленных на одной и той же прямой линии. Когда в самый вопрос внесено условие, не допускающее известного решения, тогда это решение никогда не будет возможным для этого вопроса. Такой именно вид имеет дело в вопросе о веществе и ощущении. Понятие вещества так настроено, в него внесены такие условия, что из него никогда и ни в каком случае не может получиться вывод ощущения. Итак, нечего удивляться трудности и неуловимости этой задачи — это задача невозможная.

Вот что легко усмотреть при некотором, самом элементарном философском понимании.

Вот несколько очень простых соображений, касающихся вопроса о душе. Из них совершенно ясно видно и то, что душу нельзя признавать чем-то вещественным, и то, что материализм есть очень грубое, очень явное заблуждение. И то и другое будет несомненно для всех, кто только вникнет в постановку вопроса, поймет ход мыслей, которого следует держаться. Некоторые вещи трудно уразуметь только потому, что они слишком просты, что мы приступаем к ним с Бог знает какими лишними и посторонними предубеждениями, а не просто и открыто. Если найдется какой-нибудь читатель, которому предлагаемые страницы будут новы и которому они помогут попасть на настоящую постановку проблемы, то вот первое и главное, о чем мы будем просить такого читателя: пусть он поверит — не нам или кому бы то ни было — пусть он поверит самому себе, пусть не сомневается, что если он уразумел вопрос, то ему следует безбоязненно держаться этого разумения.

Знаете ли, достолюбезные читатели, какое самое сильное возражение против нематериальности души? Это возражение заключается не в каких-либо доводах и фактах, касающихся самой души, а в том страхе перед иноземной мудростью, под которым вы живем. Ведь, там, за границей, есть множество ученых и умных людей, которые проповедуют материализм; написано по-французски, по-немецки, по-английски множество книг, в которых доказывается, что душа материальна. Хотя мне и кажется, думает иной, что это вздор, но, вероятно, есть другие доводы, другие соображения, более тонкие и глубокие, которыми подтверждается материализм. Там это, должно быть, лучше известно, и, следовательно, несмотря на все мои рассуждения, я должен признать, что душа есть нечто вещественное, или, по крайней мере, что вещественность ее имеет за себя сильнейшие основания.

Вот самое сильное доказательство против нематериальности души. Мы живем под вечным страхом перед западной мыслью и западной литературой, и этот страх мешает нам думать, отнимает веру в собственное разумение. Между тем причина распространения материализма лежит не в его силе, а в слабости философии, в упадке духовной деятельности, в потере всякого стремления к высшим интересам человека. Материалисты не занимаются опровержением философии и ее взглядов на историю, они прямо и нахально говорят, что они знать не хотят никакой философии, никаких высших взглядов, что они подобными пустяками не занимаются. Они не производят себя ни от какой философии, обрывают все связи с тем умственным, общественным, литературным развитием, которое им предшествовало и еще их окружает. Все это им не нужно, все это для них лишнее, вот в чем их сила.

 

(из книги Н. Страхова «Философские очерки», «Из споров о душе», стр. 280–289)

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДУШИ

 

В неразрывной связи с вопросом о последней судьбе души находится вопрос о ее начале, или происхождении: первый уже необходимо заключается во втором. Конечно, с точки зрения материализма вопрос о происхождении души есть вопрос совершенно праздный, ни к чему не ведущий. Стоит ли рассуждать о происхождении души человеческой, когда ее совсем нет — то есть нет в смысле самостоятельного, самодеятельного начала жизни, отличного от тел? Не бесполезно ли толковать о происхождении высшего начала в человеке, если человек и по телу, и по душе есть прямой потомок обезьяны, хотя бы и наилучшей из всех обезьян? Но до тех пор, пока нам не докажут несомненно, с одной стороны, что у человека отсутствует душа как самостоятельное начало жизни, а с другой — что человек произошел от обезьяны, до тех пор вопрос о происхождении души будет в числе весьма интересных вопросов для человеческого ума.

Вопрос о происхождении души человеческой — один из самых трудных вопросов в области учения о человеке. «Вот стар уже я,— говорил блаженный Августин,— а и теперь так же не понимаю тайны происхождения души, как не понимал и в юности». Поэтому мы приступаем к этому вопросу с особенной осторожностью и осмотрительностью, не задаваясь мыслью разрешить его вполне, а только уяснить по мере возможности, и именно настолько, насколько это необходимо в целях разрешения нашего главного вопроса, то есть вопроса о бессмертии души человеческой.

Так как каждая отдельная душа появляется на свет и начинает проявлять свою жизнедеятельность только в известное историческое время, то естественно рождается вопрос: откуда она появляется? Существует издавна три разных ответа на этот вопрос, три гипотезы для объяснения происхождения души человеческой: гипотеза предсуществования, гипотеза творения и гипотеза передачи души. Рассмотрим каждую из них.

Гипотеза предсуществования души предполагает, что все души человеческие существуют от создания мира и до вселения в тело где-то находятся. Они либо пребывают в соединении с Богом, либо в так называемой общей мировой душе, либо странствуют по телам животных. Потом каждая, когда рождается для нее тело, в наказание или награду, вводится в него, как в готовый дом. Это представление в той или иной форме существовало у многих древних народов (индийцев, египтян и др.). Его развивали древнегреческие философы Эмпедокл, Пифагор и Порфирий. Из учителей и писателей Церкви к этому представлению, в лучшем его смысле, склонялись, по-видимому, Ориген, Климент Александрийский и Немезий; переселение душ проповедовали только гностические секты.

Эта гипотеза всегда встречала справедливое порицание со стороны Святых Отцов Церкви. В опровержение ее св. Иустин Философ, свт. Григорий Нисский, свт. Василий Великий и другие говорили следующее.

Мысль о предсуществовании душ противоречит внутреннему опыту: мы не помним никакого периода жизни и деятельности до начала сознания, и поэтому соединение души с телом не может быть ни наградой, ни наказанием. Без этого же ни настоящая, ни предыдущая жизнь, по данной гипотезе, не может иметь никакого смысла.

Эта гипотеза порождает множество вопросов, например: чем и где была душа до соединения с телом, что делала или почему была в бездействии, для чего послана в тело и пр.

Наконец, такое предположение основывается на ложном понятии об отношении души к телу, то есть неверном представлении, что тело столь же случайно для души, как дом для живущего в нем или одежда для надевающего ее. Впрочем, справедливость требует отметить, что в этой гипотезе есть и доля истины. Действительно, не весь я произошел одновременно: к бытию моему принадлежит нечто, выходящее за пределы материального, что вложено в меня Богом и что, следовательно, прежде начала бытия моего было в Нем.

Согласно гипотезе творения душ, они не существуют от начала мира, но их творит Бог в то самое время, когда образуются для них тела. Из Отцов Церкви это мнение разделяли блж. Феодорит, свт. Кирилл Александрийский, свт. Амвросий и блж. Иларий. Они принимали их отчасти по причине недостатков других гипотез, отчасти по причине того, что руководствовались понятием о высоком достоинстве души, которая не может иметь земного происхождения и должна выходить непосредственно из рук Творца.

Однако лучшие христианские мыслители находили и в этой гипотезе некоторые недостатки: а) введение в естественный порядок мира сверхъестественного творения; б) разрыв естественной связи поколений рода человеческого между собой, делающий необъяснимым переход как физических, так и нравственных свойств и, следовательно, греховной порчи от родителей к детям, — переход, который, однако, подтверждается всеобщим опытом. Если душа выходит чистой из рук Творца — а иной она и не может выходить из Его рук,— то откуда в ней зло? От тела? Но этой мысли никогда не принимали серьезные христианские мыслители: они не допускали, чтобы нравственный характер души определяли телом и чтобы тело было источником зла; в) подчинение творческой воли Божией действию страстей человеческих, иногда самому беззаконному. Впрочем, и в этом мнении есть нечто истинное. Я как индивид имею начало бытия; но я не могу быть обязан своим бытием одной только подобной мне твари самой по себе. Я должен возводить причину моего происхождения к единому Творцу — Богу.

Гипотеза передачи души состоит в том, что души всех, пусть даже отдаленнейших потомков, или как действительные существа, или только потенциально, содержались в праотце рода человеческого и переходят или передаются преемственно от родителей детям, когда образуется тело для той или иной души. К этому мнению, однако с некоторым ограничением, склонялось большинство восточных Отцов: свт. Григорий Богослов, свт. Афанасий Великий, блж. Ириней и многие другие богословы от Тертуллиана до нашего времени, а также многие врачи и физиологи. Подтверждение этой теории можно найти в опыте, показывающем, что и телесные, и душевные свойства переходят от родителей к детям.

Состоятельность и дальнейшее развитие такой гипотезы зависит от того, как она объясняет происхождение души от душ родителей. Возможны три объяснения.

1) Души родителей от существа своего уделяют новое начало жизни, потом раскрывающееся в рожденном человеке. Но это несовместимо с тем, что душа неделима.

2) Душа, которая должна произойти, уже заключалась некоторым духовным семенем в душах родителей и развивается из них. Но всякое воображение изнемогает, усиливаясь представить себе это бесконечное «перетекание» одних душ в другие от нашего времени до первых людей.

3) Души родителей имеют способность просто производить себе подобное существо. Однако невозможно, чтобы тварь, будучи сама сотворенной, могла производить другую тварь. Впрочем, нечто и из этой гипотезы допустить необходимо. Если род человеческий должен иметь в себе связь и если опыт свидетельствует о непосредственной связи детей с родителями, то что-нибудь в душах наших происходит и от родителей.

Таким образом, если ни одна из рассмотренных гипотез не может дать удовлетворительного объяснения происхождения души человеческой, то где же искать его? Мы думаем, что оно может быть найдено путем совмещения всех трех гипотез, принятия того, что в каждой из них есть лучшего и устранения крайностей.

Душа, как нечто неделимое, самобытное, как «я», как существо изменяющееся, происходит вместе с телом от родителей, а до происхождения своего пребывает в состоянии возможности в их естестве — в родотворящей силе, усвоенной ими, и через них проходит в действительное бытие. В этом смысле переходит передача.

Однако в то же время душа, появляющаяся на поприще земной жизни при посредстве родителей, есть дыхание жизни, сообщаемое Богом-Творцом. Следовательно, истинный Родитель ее, если позволительно так выразиться, есть Бог и начало бытия ее восходит в область вечности. В этом состоит предсуществование.

Между тем, происходящая душа есть новое существо, которое из состояния чистой возможности переходит в действительное бытие. Основание его хотя и заключается в родителях, но оно состоит в том, что выше их — в бесконечной силе Божией, разлитой в них. Действие же этой силы всегда открывается под влиянием свободной воли Божией, возвышающейся над всеми отношениями времени. Переведение существа из состояния чистой возможности в состояние действительного бытия свободной волей Божией есть творение. В этом случае — творение души.

Изречения Священного Писания относительно происхождения души человеческой не говорят в пользу какой-либо из трех рассмотренных гипотез и могут быть равно приспособлены к каждой. Это значит, что в каждой теории есть доля истины, которая имеет доказательство в Священном Писании.

Основная сущность вопроса о происхождении души человеческой выражена кратко в следующих словах блаженного Августина: «Как бы ни происходила душа, все же она происходит от Бога». Что касается образа, или способа, происхождения души человеческой, то есть появления ее в известный момент времени в области видимого мира, то это — такая неведомая тайна, относительно которой вернее молчать, нежели рассуждать.

(из книги Е. А. Тихомирова «Мы – бессмертны»)

УЧЕНЫЕ — О ТАЙНАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ

 

Физиология как наука недостаточна для объяснения нашей психики, для этого должна существовать другая наука. Эта другая наука и есть психология. Приведем мнения двух знаменитейших физиологов нашего века об этом предмете. Вот что говорит Клод-Бернар о жизненном начале: «Жизненные механизмы как механизмы не отличаются от мертвых механизмов. Если в электрических часах отнимать кислоту из батареи, то механизм перестает действовать; но если возвратить кислоту, то снова будет действовать. Из этого нельзя заключить, что причина разделения времени на часы, минуты, секунды, указываемые часами, заключается в свойстве кислоты или той меди и тех веществ, из которых составлены стрелки и колеса. Точно так же, если мы видим, что разумность возвращается в мозг и лицо, когда им возвращена насыщенная кислородом кровь, без которой они не могли бы совершить своих отправлений, — было бы несправедливо видеть в этом доказательство, что сознание и разумность заключаются в кислороде крови или мозговом веществе. Жизненные механизмы пассивны, как мертвые механизмы, и те и другие выражают или обнаруживают идею, их задумавшую и создавшую». Тот же физиолог часто повторял выражение: «вещество обнаруживает явления, которых оно не производит».

Другой физиолог, Дюбуа-Реймон, в своей знаменитой речи на конгрессе немецких естествоиспытателей в Лейпциге сказал о сознании человека, между прочим, следующее: «Никоим образом не видно, как из совокупности действия атомов может возникнуть сознание. Если б я захотел придать самим атомам сознание, то все-таки и сознание вообще не было бы объяснено, и ничего не выигралось бы для понимания единичного сознания в неделимости».

Цитированные только что мнения двух светил науки рельефно обнаруживают полную несостоятельность физиологии в деле объяснения сознания и вообще психических феноменов в человеке (из книги профессора д-ра А. Шилтова «О бессмертии души»).

Один из видных физиологов, ученик Чарльза Шерингтона, лауреата Нобелевской премии, Уайлдер Ленфилд (США) в своей статье «Мозг и разум» утверждает, что обращение к религии является неотвратимым исходом для науки, исследующей мозг и сознание. И обращает внимание на то, что выдающиеся ученые мира, которые пытались разгадать связь сознания и мозговой деятельности, неизбежно приходили к религиозным взглядам.

У. Пенфилд, нейрохирург: «Человеческий мозг — естественный компьютер, состоящий из 10 миллиардов нейронов, каждый из которых связан с 10 тысячами других, и все вместе они работают параллельно... Однако разум, по всей видимости, действует независимо от мозга так же, как программист действует независимо от своего компьютера».

Создатель квантовой теории Макс Борн писал по поводу философских следствий науки следующее: «Время материализма прошло. Мы убеждены в том, что физико-химический аспект ни в коей мере не достаточен для изображения фактов жизни, не говоря уже о фактах мышления».

Профессора биологии Роберт Орнштейн и Ричард Томпсон пишут: «Способность человеческого разума учиться — накапливать и вспоминать информацию — самое потрясающее явление в биологическом мире. Все, что делает нас людьми: язык, мысли, знания, культура, — является проявлением этой необыкновенной способности».

Профессор Джеймс Трефил также отметил: «Единственный крупный вопрос в науке, который мы даже не знаем, как сформулировать... это вопрос о том, что точно означает для человека обладать сознанием».

Д-р Дейвид Чамерз отметил, что сознание это «одна из наиболее трудных для понимания тайн бытия, но одних лишь знаний о том, как работает мозг, возможно, мало, чтобы постичь ее».

Д-р Ричард Рестак говорит: «Только человеческий мозг обладает способностью отстраняться, исследовать собственную работу и благодаря этому достигать каких-то новых высот. Безусловно, именно способность изменять план своих действий и пересматривать свое положение в мире отличает нас от всех других созданий на Земле».

Джон Экклз (лауреат Нобелевской премии, нейробиолог с международной репутацией, автор нескольких знаменитых книг по проблеме тела и разума и свыше 500 научных статей): «...Я вынужден думать, что существует нечто подобное сверхъестественному началу моего уникального, сознающего себя духа и моей уникальной души... Идея сверхъестественного творения помогает мне избежать, очевидно, нелепого умозаключения о генетическом происхождении моего уникального «Я».

Один из основателей электрохимии, ученый-физик и химик Гемфри Дэви в своем сочинении «Последние дни естествоиспытателя» несколько страниц посвящает доказательству бессмертия: «Учение материалистов всегда, даже в юности, было мне противно. До тошноты наслушавшись в лекционных залах речей физиологов-эволюционистов о постепенном развитии материи до степени одушевления собственною силою и даже о развитии ее до степени разумного существа, я, бывало, уходил в зеленые поля и рощи по берегу реки — к природе, безмолвно обращавшей мое сердце к Богу; я видел во всех силах орудия Божества... Новые идеи и бесконечные надежды тогда возникали в душе моей, и я чувствовал жажду бессмертия. Эти настроения обычно, конечно, относят к области поэзии, но я думаю, что они заключают в себе здоровое философское основание для веры в бессмертие».

Известно, что великий русский ученый-физиолог академик И. П. Павлов был православным христианином, прихожанином Знаменской церкви в Ленинграде, и вот такое пояснение он дает о бессмертии души: «Я изучаю высшую нервную деятельность и знаю, что все человеческие чувства: радость, горе, печаль, гнев, ненависть, мысли человека, самая способность мыслить и рассуждать — связаны, каждая из них, с особой клеткой человеческого мозга и ее нервами. А когда тело перестает жить, тогда все эти чувства и мысли человека, как бы оторвавшись от мозговых клеток, уже умерших, в силу общего закона о том, что ничто — ни энергия, ни материя — не исчезают бесследно и составляют бессмертную душу, которую исповедует христианская вера».

Матиас Шлейден (1804–1881), немецкий биолог, ботаник один из основоположников клеточной теории строения живых организмов: «Истинный натуралист не может никогда сделаться материалистом и отрицать душу, свободу, Бога».

Анализируя человеческую душу, мы убеждаемся, что в этом мире она руководствуется органами чувств и мыслит при помощи мозга. Отсюда ясно, что деятельность души в прямой связи с нашим телом, но из этого не cледует то, что утверждают материалисты, а именно, что познают, воспринимают и чувствуют органы чувств, а не душа, и что мыслит опять-таки самый мозг, а не сокрытая в нас интеллектуальная сила.

Несомненно, что душа, тесно связанная с органическим телом, может чувствовать и мыслить только через посредство его. Между органами чувств и душой существует соотношение, которое можно сравнить с действием очков на глаза. Очками, как известно, обусловливается не самое зрение, а то или другое свойство его, так, например, увеличение, приближение или отдалениe предметов, ослабление света и прочее. Точно также и органами чувств обусловливается не само познавание или восприятие, а только тот или другой род ощущений, так что органы чувств и мозг являются для нашей души как бы очками, которые мы сбрасываем в момент смерти. Вот поскольку правы материалисты.

Наше сознание распространяется только на мозговые представления, стало быть, наше сознательное мышление во всяком случае не исходит непосредственно от души и, конечно, изменится после смерти, подобно тому, как изменяется свойство зрения в самую минуту, когда снимают с глаз очки. В силу постоянного употребления очков, человек забывает и, в конце концов, даже перестает сознавать природное свойство своего зрения. Таково же и отношение его к своей душе, пока мы живем на этой земле и обладаем аппаратом для познавания и восприятия, — «я разумен» мозг и органы чувств или, что тоже, духовные очки, — наше субъективное я, обусловливаемое непосредственно душой, ускользает от нашего сознания. Вот почему духовные отправления, которые не имеют ничего общего с нашей телесной оболочкой, т. е., если так можно выра­зиться, самая сущность нашей души, пока еще совершенно неизвестны нам. Эта-то сокрытая, неизведанная сила человеческой души и не мо­жет подлежать смерти. Что же касается до чувствилища, тесно связанного с нашим телом, то оно вполне подлежит притязаниям материализма, и мы смело можем предоста­вить ему эту область1.

1 из книги «Крест над глетчером» Карла дю-Преля.

 

ЧТО ТАКОЕ СОВЕСТЬ?

 

Происхождение совести — этого голоса Божия в сердце человека, нельзя иначе объяснить как от верховного Законодателя — Бога. Вот ряд фактов, которые доказывают, что совесть насаждена в человеческой душе Богом.

а). По справедливому замечанию одного английского ученого (Тейлора), не было открыто досель ни одного даже дикого народа, который был бы чужд тех или других понятий о нравственно-добром и злом, об обязательности первого и недозволенности второго. Впрочем, если бы и нашлось какое-нибудь грубое племя, у коего не замечается ясно сформулированных понятий о том, что такое нравственно-доброе и злое, все-таки было бы опрометчиво заключать на этом основании, будто бы это племя не различает добра и зла. У всякого, даже самого грубейшего, дикого племени найдем какие-либо обычаи, которым члены племени подчиняются в своих действиях и в своих взаимных отношениях. Но в обычае, по словам Вундта, и заключается вся сумма нравственных идей у многих некультурных народов. Все народы и племена не только вообще имеют понятие о добром и плохом в нравственном отношении, высоко ценят добро и гнушаются злом, но большей частью сходятся в своих взглядах на сущности того и другого. Многие, даже дикие, племена стоят так же высоко по своим чистым понятиям о добре и зле, сколь высоко стоят лучшие из культурных народов. Даже у тех племен, у которых возводятся на степень добродетели и деяния, неодобрительные с господствующей точки зрения, замечается в остальном, касающемся нравственных воззрений, полное согласие со всем человечеством.

Внимательно и беспристрастно обсуждая самые уклонения от господствующей нравственной нормы, находим, что они также не нарушают ее, как не нарушают законов биологии разные ненормальные явления, встречаемые в среде животных. Таким образом, присущность всем людям нравственной нормы не подлежит сомнению.

б). Все народы и писатели смотрели и смотрят на совесть как на голос Божий, как на требование Божества, на источник нравственного закона. Бесспорен тот факт, что человечество всегда видело и видит в нравственных требованиях, сознаваемых и чувствуемых им, не иное что, как требования самого Божества, заложенные в душу человека и непрестанно предъявляемые ему. Прислушиваясь к голосу совести, к этому внутреннему источнику нравственных требований, и язычники выражались, что это est Deus in nobis (Бог жив в нас). Видя в нравственных предписаниях волю самого Божества, люди собственно поэтому почитали и почитают их безусловно обязательными для себя, и в упреках совести, в случае нарушения их, усматривали и усматривают угрозы Божества.

в). Некоторым и из философов, как, например, Сократу, принадлежит мысль, что нельзя объяснить существования в людях нравственных идей и норм, коль скоро упускается из виду верховный нравственный Законодатель. Из новейших натуралистов, рассуждающих о происхождении нравственного закона в людях и возводивших его к Богу, как истинному Виновнику, укажем для примера на знаменитого Уоллеса. Обсуждая гипотезу Дарвина касательно происхождения человека, он признал, что никак нельзя объяснить без особого действия Божия происхождения в человеке совести.

г). Анализ отправлений совести, как нравственной силы души человеческой, показывает, что происхождение ее нельзя объяснить самим человеком, но нужно возвести ее к верховному Законодателю-Богу. Совесть не только говорит человеку о том, что само по себе хорошо или дурно в нравственном отношении, но и обязывает его непременно делать хорошее и избегать дурного, сопровождая добрые действия чувством особого довольства, блаженства, а действия злые, порочные — чувством грызущего стыда, великого позора, душевной муки. В этих функциях, свойственных совести, обнаруживаются познавательная, чувствовательная и желательная или волевая стороны. Совесть указывает, что такое добро и зло, требует от нас, чтобы мы совершали первое и избегали второго, и ставит нас в необходимость испытывать приятные или неприятные чувствования. Но, несмотря на присутствие в совести элементов, свойственных разуму, чувству и воле, есть ли основание смешивать ее с ними или видеть в ней не более, как только проявление и действие их?

д). Сам по себе разум не может рассматривать одни действия как нравственно-добрые, а другие — как нравственно-дурные. Ему свойственно находить те или другие из наших чужих действий умными или глупыми, целесообразными, выгодными или невыгодными, и только. Между тем почему-то сам разум побуждается иногда противопоставлять самые, по-видимому, умные, целесообразные, выгодные действия нравственно хорошим, безусловно осуждать первые, а последние одобрять. Он усматривает в некоторых человеческих действиях не плохой только расчет, не ошибку только, подобную ошибке в математических вычислениях или в чем-нибудь другом, но нечто гнусное, являющееся преступным и безусловно не долженствующее быть. Не очевидно ли из всего этого, что и познавательная функция совести отнюдь не есть дело только разума? Последний, без способности человека к нравственному суждению, не мог бы и создавать нравственных идей, идеалов или норм.

е). Обращаясь к желательной или волевой стороне совести, мы также не можем признать, чтобы эта сторона была проявлением только свойственной человеку воли. Последняя есть способность желать чего-либо, но не повелевать человеку, не предъявлять ему безусловных требований к исполнению. Воля человеческая, сколько мы ее знаем в себе и в других людях, если не всегда, то весьма часто борется с требованиями нравственного закона и силится вырваться из стесняющих ее оков его. Если повелевающий элемент совести был лишь обнаружением человеческой воли, в таком случае решительно не существовало бы указанного явления. С другой стороны, тогда воля наша, испытав стеснительность для нее велений нравственного закона, или видоизменила бы их на разные благоприятные для себя лады, или совсем бы отбросила их. Между тем веления нравственного закона безусловно тяготеют над нашей волей. Она может не исполнять их, как свободная, но никогда не в состоянии отрешиться от них. Впрочем, и малое неисполнение волей требований нравственного закона не проходит для нее безнаказанно.

ж). Наконец, и чувствовательная функция совести не должна быть рассматриваема как функция только сердца человеческого, только чувствовательной способности человека. Сердце ищет приятных чувствований и отвращается от противоположных им. Между тем с нарушением требований нравственного закона нередко бывают связаны самые сильные душевные муки, от которых как бы разрывается человеческое сердце и от которых мы никак не можем избавиться, как бы ни желали и ни старались. К тому же, это душевные муки человека, повравшего нравственный закон, и по качественной своей стороне существенно отличаются от душевных терзаний, например, скупца, каким-то образом потерявшего накопленное в течение десятилетий имущество. Несомненно, что и чувствовательная функция совести не должна быть рассматриваема как проявление только обычной чувствовательной способности.

Имея все это в виду, не обязываемся ли мы признать, что совесть является в качестве некоей, как будто независимой от нас силы, стоящей выше человека и господствующей над его разумом, волей и сердцем, хотя и заключенной и живущей в нем? Но все это не служит ли твердым и неоспоримым доказательством свойственного человечеству и его лучшим представителям убеждения, что совесть, взятая во всех своих коренных функциях, есть голос Божий в человеке, а не плод самого же человека или целой совокупности людей?

(из книги проф. А. Гусева «Религиозность, как основа нравственности», стр. 84–88)

Факты мучительного состояния человека вследствие угрызений виновной совести

1. Тиберий, римских император, мог без преувеличения говорить, что владеет всем миром. Это был, действительно, могущественнейший из людей того времени, неограниченнейший и полновластнейший правитель всего, что было лучшего и богатейшего из земных царств. Власть его простиралась чуть не на полмира, богатства были несметны и удовольствия неограниченны. Для достижения полнейшего самоуслаждения, он избрал своим местопребыванием одну из самых великолепных местностей на поверхности земной, под тенью дремлющего вулкана, на очаровательном острове, отличавшимся восхитительнейшим климатом в мире. И чем же все это кончилось? Историк Плиний называет его самым несчастным из людей. Из этого острова, места своих позорных деяний, где он хотел испытать, до чего может дойти счастье человека, облеченного неограниченной властью, и потворствующим всем своим прихотям, клонящегося исключительно к себялюбивым заботам о самоуслаждении, — он писал своему раболепному и развратному сенату, что чувствует себя крайне несчастным, что он не знает, о чем писать ему или как писать и просить всех богов и богинь уничтожить его разом, жалуясь, что ему гораздо хуже чувствовать, что его организм разрушается ежедневно.

Редко было можно видеть такое поразительное доказательство того, что все богатейшие дары мира обращаются со временем в прах и тлен, — его самые величественные здания, служащие для личного удовольствия и великолепия, не могут защитить от вторжения несчастий и не более устойчивы, как детские постройки из песка перед силой морского прилива.

Так грустно и печально оканчивается греховное обладание всякими богатствами и всякой властью. Виновная совесть служит достаточной мстительницей и, если бы весь мир состоял из одного слитка золота и принадлежал нам, то он ни на один час не мог бы утешить наших внутренних терзаний и хотя бы отчасти вознаградить их. Но кто стал наследником царства небесного, тот делается господином над более обширным и вещественным миром, он бесконечно счастлив, ибо бесконечно чист («Жизнь Иисуса Христа» Фаррара, в пер. Фейгина. Москва, 1888 г., стр. 69–70).

2. Греческий император Константин имел брата Феодосия, которого велел патриарху Павлу насильственно постричь и посвятить в дьяконы, после сам не раз приобщался святой крови из его рук. В 659 году император велел его умертвить, опасаясь его, вероятно, как своего соперника по власти, но с тех пор постоянно стал видеть его во сне: убитый брат его являлся с чашей дымившейся своей крови и, подавая ее царю, говорил: «Напейся, брат, моей крови!» Не находя покоя от таких ужасных видений, он решился перейти на жительство в Рим, и в 662 году, оставив жену и детей в столице, отправился на запад. Но нигде не нашел несчастный царь покоя своей душе. Только смерть (насильственная, по допущению Божию он был убит в бане) прекратила его страдания (См. «Летопись церковных событий», архим. Арсения. Выпуск 2, изд. 1870 г., стр. 42).

 

Советы о хранении совести

1. Св. Авва Дорофей пишет: «…в нашей воле или засыпить совесть, или дать ей светиться в нас и просвещать нас, если будет повиноваться ей. Ибо когда совесть наша говорит нам сделать что-либо, а мы пренебрегаем этим, и когда она снова говорит, а мы не делаем, но продолжаем попирать ее, тогда мы усыпляет ее, и она не может уже явственно говорить нам от тягот, лежащих на ней, но, как светильник, сияющий за завесой, начинает показывать нам вещи темнее и темнее. И как в воде, помутившейся от ила, никто не может узнать лица своего, так и мы, по преступлении, не разумеем, что говорит нам совесть наша, так что нам кажется, будто ее вовсе нет у нас. Однако, нет человека, не имеющего совести, ибо она есть нечто божественное и никогда не погибает. Итак, отнюдь не будем попирать ее ни в чем, хотя бы то было и самое малое. Знаете, что от пренебрежения сего малого и в сущности ничтожного мы переходим и к пренебрежению великого». (Авва Дорофей, «Поучения и послания» 1856 г., «Поучение о совести», стр. 50 – 51).

2. Должно постоянно упражнять совесть испытанием перед ней дел своих. «Посади в своей совести судьей разум, пишет св. Иоанн Златоуст, и поставь перед его судилищем все дела твои, исследуй все грехи души твоей, потребуй то нее со всей строгостью подробного отчета. Вводи ее как можно чаще в этот подвиг. Каждый день открывай для нее это судилище, требуй от себя и за малые погрешности строгого отчета, дабы когда-либо не приблизиться к большим грехам. Если ты будешь каждодневно это делать, то с дерзновением предстанешь перед страшным судилищем». (Св. Иоанн Златоуст, Беседа 42 на св. Мф.)

 

 

УЧЕНИЕ СВ. ГРИГОРИЯ БОГОСЛОВА О ДУХОВНОЙ И

ТЕЛЕСНОЙ ПРИРОДЕ ЧЕЛОВЕКА

 

1. Что такое разумная душа в человеке?

«Она, – рассуждает св. Григорий Богослов, – не есть истребительный огонь, потому что пожирающее не может оживлять пожираемое». Она – не воздух, то выдыхаемый, то вдыхаемый и никогда не остающийся в покое; она – не кровавый ток, пробегающий в теле, и не гармония составных частей организма, приводимых в единство, «потому что природа плоти и бессмертной формы не одинакова». Притом, если бы добродетель или порок в людях происходили от соединения стихий, то люди добродетельные не имели бы никакого преимущества пред самыми порочными. Кроме того, если разумная душа есть гармония частей тела, то ее необходимо признать и у животных, так как и у них есть гармония формы и тела; по этому принципу выходило бы, что лучший будет тот, в ком лучше и совершеннее гармония частей организма. Наконец, душа не есть какая-нибудь общая, разделенная между всеми и разлитая в воздух, сущность, потому что, в противном случае, все бы вдыхали и выдыхали одинаковую душу, и все живущие на свете, после своей смерти, жили бы в других. Что такое душа? Она, по учению св. Григория, есть «дыхание Божье», или, как он еще выражается, «струя невидимого Божества».

Само собой разумеется, что, называя так человеческую душу, св. Григорий Богослов не приписывает природе души саму божественность, а только выражает ее близость и сродство с божественным, или такую способность и приемлемость ее к божественному, по которой она в надлежащем своем состоянии одушевляется сиянием Триединого Бога; потому что, в противном случае, нужно было бы признать, что душа человека, по своей божественной природе, существовала уже прежде его рождения. Но св. Григорий отвергает как Пифагорову теорию метемпсихоза, так и Оригеново учение о предсуществовании душ. Еще менее можно допустить, чтобы св. Григорий соединял с упомянутыми наименованиями души человеческой представление о материальном отделении Божества, – ни о чем он так не старался, как именно о том, чтобы представить христианское понятие о Боге безусловно чистым и чуждым всяких материальных и ограниченных идей.

Несомненно, что, называя человеческую душу «дыханием», «струей», или «частицей Божества», великий учитель веры хотел этим выразить не что иное, как только особенную близость духовной природы человека к Богу, подобно тому, как, очевидно, он не затруднялся сказать, что «ангел есть некоторая струя Первого Света», а человек – «персть, соединенная с Божеством». Но самое лучшее понятие о душе человека св. Григорий дает, называя ее, согласно с Писанием, «образом Божества».

Как образ Божий, душа человека, очевидно, должна обладать, – конечно, не в абсолютном смысле, – свойствами Божества; если Бог есть бесконечный Дух, то и душа человеческая есть существо духовное, а не вещественное; если Бог – чистейший разум, то и душа человеческая разумна; если Бог – существо свободное и ни от кого не зависимое, то и душа должна быть свободной; наконец, «образ Бессмертного» – душа человеческая – должна быть бессмертной.

2. Какова природа человека?

Св. Григорий Богослов говорит, что человек совмещает в себе две природы – духовную и материальную, которые, при существенном отличии и совершенной противоположности друг другу, соединены в нем таинственным и неизъяснимым образом. Св. Богослов стремился испытующим умом проникнуть в самую тайну связи души с телом, и это желание его тем сильнее и томительнее, чем темнее и загадочнее предмет его. Но, в сознании своего бессилия объяснить его, он проникается глубоким благоговением к творческой премудрости, проявившейся в столь таинственном сопряжении души с телом, и, оставляя всякие попытки проникнуть в сущность этой тайны, он только с изумлением останавливается перед ее, по-видимому, непримиримыми и несоединимыми контрастами. «Кто сотворил так премудро человека?» – спрашивает он в одном своем слове. «Кто соединил противоположное, сочетал персть с духом, составил живое существо, видимое и невидимое, временное и вечное, земное и небесное, стремящееся к Богу, но не постигающее Его, приближающееся к Нему, но далеко от Него отстоящее!»

Но если для человека непостижима тайна соединения в нем двух противоположных природ в ее сущности, то, по крайней мере, в каком отношении находятся между собой эти природы, насколько можно судить по проявлениям их в настоящем, земном состоянии человека, и в чем должна заключаться деятельность человека по отношению к той или другой природе?

При решении этих вопросов весьма важное значение имеет взгляд на материальное начало в человеке вообще. Древнейшее восточное миросозерцание с понятием о материи соединяло понятие о начале злом, грубом и несовершенном. Согласно с таким воззрением на материю вообще, и в человеке тело считалось началом злым, причиной всяких недостатков, несовершенств и пороков. Отсюда с логической необходимостью вытекало стремление к уничтожению тела, выражавшееся в действительности, как известно, в самых разнообразных способах самоуничтожения.

Это грубое понятие о материи, как начале злом, было значительно смягчено греческой (Платоновой) философией. Но оно не было разрушено ею до основания: почти у всех греческих философов материя представляется то активным, то пассивным началом разделения, множественности, изменчивости, и вместе с тем источником ошибок, слабостей и всякого рода несовершенств в человеке. Отсюда, если древнейшая идея самоуничтожения должна была потерять свое значение, то взамен нее выступила идея ограничения плоти, стремление к освобождению духа от пагубного влияния плоти, хотя и здесь не закрывался совершенно путь к всевозможным средствам к ограничению и умерщвлению плоти. Но собственно христианское воззрение на телесную природу человека чуждо всяких крайностей как в теоретическом, так и в практическом отношениях.

Тело человека, по мнению христианских богословов, не есть начало злое, но премудро созданный Богом организм духа; поэтому только естественное его ограничение может считаться для него необходимым и быть благодетельным для него. Как начало низшее, противоположное духу и ограничивающее его в возвышенных стремлениях, оно нередко противоборствует духу и является причиной тех или других ошибок, слабостей и недостатков в человеке. Отсюда необходимо ограничение и сокращение его посредством тех или других аскетических подвигов, чтобы только подчинить его духу.

С таким именно воззрением на природу человека мы встречаемся у св. Григория Богослова. В этом отношении, прежде всего, нельзя упустить из виду той разности, какая замечается в воззрениях на данный предмет в различных его произведениях: в своих стихотворениях св. Григорий является по отношению к вопросу о природе человека, по-видимому, совершенно иным, нежели в «словах». Стоит только прочитать те из его поэтических произведений, в которых он касается двойственной природы человека, чтобы видеть, каким грустным и скорбным чувством проникнут Богослов-поэт во взгляде на этот неравный и, по его воззрению, обременительный союз двух совершенно разнородных элементов в человеке. Он, по-видимому, не может и говорить об этом союзе иначе как со слезами и истинным сокрушением, называя его «пагубным сопряжением». «Кто сделал тебя, – говорит он, обращаясь к душе своей, – трупоносительницей? Кто крепкими узами привязал тебя к жизни? Как ты, будучи духом, соединилась с чувственностью, ты, будучи умом, соединилась с плотью, ты – легкая, сложилась с бременем? Все это противоположно и противоборствует одно другому… Как пагубно для меня такое соединение!»

В другом месте св. Богослов, говоря о связи души с телом, прямо называет душу «светом», заключенным в пещере. И, вообще, насколько глубоко проникнут он любовью и уважением к своей душе, этому «небесному и божественному образцу», настолько же сильно, по-видимому, его пренебрежение к плоти, – к «земному бремени».

Он не может иначе и представить себе последнюю, как в постоянном противлении духу, не может иначе и назвать ее, как постоянным и непримиримым врагом духа, его узами и корнем всяких страстей и пороков. «К тебе обращаюсь, плоть моя, – взывает он, проникнутый скорбным сознанием тяжелых бедствий, обуревающих земную жизнь каждого смертного, – к тебе, настолько неисправимой, к тебе, льстивому моему врагу и противнику, никогда не прекращающему нападения. Ты – злобно-ласкающийся зверь, ты, что всего страннее, охлаждающий огонь». Или в другом месте: «пагубная плоть, черная волна злокозненного царя тьмы, корень разнообразнейших страстей, подруга земного, скоротечного мира, противница небесной жизни! Плоть мой враг и друг …, грязная цепь, тяжелый свинец, неукротимый зверь … гроб и узы своего царя, небесного образа, полученного от Бога! Ужели ты, окаянная злоумышленница, не прекратишь бесстыдных пороков, не покоришься духу и седине? Уважь же меня, перестань безумствовать и питать непримиримую вражду к душе моей».

Но всего яснее и полнее выражен его взгляд на тело человека и вообще двухсоставную природу человеческого существа в следующих словах: «Не понимаю, – говорит он, – как я соединился с телом, и как, будучи образом Божьим, смешался с ___ . это тело, находясь в хорошем состоянии, затевает борьбу, а когда с ним воюют, поражает скорбью. Я и люблю его, как сослужителя, и отвращаюсь от него, как от врага; бегу от него, как от уз, и почитаю его, как сонаследника. Если я решусь истомить его, в таком случае не будет у меня никакого сотрудника в добрых делах, а я знаю, для чего я вызван к бытию, знаю, что я должен восходить к Богу посредством дел. Если, напротив, буду щадить его как сотрудника, то не знаю, как избегнуть его нападений, и боюсь, как бы мне, обремененному узами, приковывающими к земле, не отпасть от Бога. Тело – это ласковый враг и коварный друг. Чудное соединение и раздвоение! Что за премудрость открывается на мне, и что за великая тайна! Быть может, Богу угодно, чтобы мы, будучи Его частью и происходя от Него, не вздумали гордиться и превозноситься своим достоинством, и не пренебрегли Творцом, но чтобы, в борьбе и брани с телом, постоянно обращали к Нему взоры, и чтобы присоединенная к нам слабость держала в пределах наше достоинство, чтобы мы знали, что мы в одно и то же время и велики и ничтожны, перстны и небесны, смертны и бессмертны, наследники света и огня или тьмы, смотря по тому, куда направим себя. Так устроен состав наш, и это, по моему разумению, для того, чтобы, если бы мы вздумали гордиться образом Божьим, земное естество смиряло нас».

Вот истинный взгляд Богослова на низшую физическую природу человека, на ее назначение и отношение к ней самого человека. Тело, действительно, есть ограничение, необходимое человеку для достижения им высшего нравственного совершенства, созданное божественной премудростью в предотвращение возможной в человеке гордости и превозношения сродством и близостью к Богу по его духовной природе. Отличаясь существенно от начала духовного, тело совершенно противоположно ему и по своим стремлениям: душа, как элемент небесный, постоянно стремится к горнему, а плоть, как нечто земное, обращено к дольнему. Отсюда, естественно, должно происходить несогласие и борьба между этими двумя противоположными друг другу элементами человеческого существа. Но влияние плоти на дух может и должно быть ослабляемо, и по возможности совершенно уничтожаемо единственно посредством различных нравственных упражнений и подвигов, причем, без сомнения, необходимо удерживаться от крайностей, чтобы чрезмерно суровыми подвигами не делать ее неспособной к деятельной жизни и, таким образом, не лишиться сотрудника в деле нравственного совершенствования и восхождения к Богу.

 

(из книги Гр. Дьяченко «Из области таинственного»)

© ООО «Издательство «НОВАЯ МЫСЛЬ»


ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

В электронной библиотеке Вы можете прочитать книги, представленные в электронном виде. Печатные книги электронной библиотеки издательство "Новая мысль" не выпускает и не распространяет.

ОБ ОДНОМ ДРЕВНЕМ СТРАХЕ. Кого и как «портят» колдуны.

"Не бойся, малое стадо!"О духовной брани в современном мире
Не такой как все. Как научить подростка жить среди сверстников.
Рок-музыка с христианской точки зрения. Eпископ Александр (Милеант).
Современные случаи чудесной помощи
Существует ли загробная жизнь?

СЛОВО О ИСХОДЕ ДУШИ И СТРАШНОМ СУДЕ. Св. Кирилла архиепископа Александрийского

Страсти и их воплощение в соматических и нервно-психических болезнях. Н.Д. Гурьев
Неоспоримые свидетельства. Исторические свидетельства, факты, документы христианства
Страсти и их воплощение в соматических и нервно-психических болезнях. Н.Д. Гурьев
Сущность Христианства. Архимандрит Александр (Милеант)
ОТКРОВЕННЫЕ РАССКАЗЫ СТРАННИКА ДУХОВНОМУ СВОЕМУ ОТЦУ

Тайны книги Апокалипсис. Отец Серафим (Роуз)

Что такое святость и зачем православному христианину читать "Жития Святых". Архим. Иустин (Попович)

Смысл жизни. Семен Франк

Что такое послушание православного христианина. Н.Е. Пестов

Что такое святые мощи и как совершается их раздробление Священник Николай Романский
Пространный Катехизис, составленный Митроп. Московским Филаретом в доступном изложении
ДЬЯВОЛ И ЕГО НЫНЕШНИЕ ЛЖЕЧУДЕСА И ЛЖЕПРОРОКИ

Справочник "Религии и Секты в Современной России"

ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ

Размышления о Божественной Литургии

ТАЙНЫ ЗАГРОБНОГО МИРА

Книги священника Даниила Сысоева



Яндекс цитирования Rambler's Top100